Направляясь к хижине за женою солдата, Мабель Дунгам размышляла о том, как странно, что все другие спокойны и только она одна чувствует на себе всю тяжесть ответственности за жизнь и смерть маленького гарнизона. Она начала уже сомневаться в побуждениях Росы; но когда Мабель припомнила искренность и привязанность, выражавшиеся во всем существе молодой индеанки, и то чистосердечие, ту честность, которые Роса не раз обнаруживала во время их путешествия по лесу, она отбросила это сомнение. Мабель, однако, видела, что не было возможности предупредить других, не открыв им тайны своей беседы с Июньской Росой. Она была вынуждена действовать с тщательной осмотрительностью и обдуманностью, к которым она не привыкла, особенно в таких важных делах.

Жена солдата получила приказание перенести все нужные вещи в блокгауз и ни на минуту оттуда не отлучаться. Мабель не объяснила ей причины. Она сказала только, что во время прогулки ей удалось случайно обнаружить некоторые подозрительные признаки. Это заставляет ее опасаться, что неприятель гораздо лучше знает расположение острова, чем прежде предполагали. Поэтому, по крайней мере, обеим им надо быть готовыми искать убежища при первой же тревоге. Нетрудно было возбудить страх в этой женщине, которая всегда была готова верить рассказам о жестокостях индейцев. Мабель, убедившись, что Дженни достаточно напугана и будет держаться настороже, постаралась внушить ей, что сообщать солдатам свои опасения бесполезно. Этим она хотела избежать вопросов и споров, которые могли бы только создать затруднения. Она надеялась другими средствами побудить к осторожности своего дядю, капрала и его солдат.

К несчастью, во всей британской армии не было человека, так мало пригодного для роли начальника поста, как капрал Мак-Наб, заместитель сержанта Дунгама. Правда, он был решителен, храбр, изведал всю тягость солдатской жизни и привык к войне, но вместе с тем он относился надменно к американским уроженцам, был упрям во всем, что входило в тесный круг его обязанностей, и считал Великобританию, и в первую, очередь Шотландию, центром всего, что есть лучшего в мире. Одним словом, это был типичный образец тех великобританских подданных, посылаемых в колонии, степень уважения которых к самим себе равна презрению их к туземцам. В его глазах американец был существом низшей породы по сравнению с уроженцами метрополии; мнения американцев о военной службе казались ему особенно нелепыми и бессмысленными. Не раз случалось, что он не исполнял приказаний офицеров, американских уроженцев, только по этой причине. Однако в то же время он с истинно шотландской хитростью старался обезопасить себя от наказания, которое могло быть результатом его сознательного неповиновения. Несмотря на все это, Мабель чувствовала, что не нужно терять ни минуты для исполнения задуманного ею плана.

— Мой отец возложил на вас тяжелую ответственность, капрал, — сказала она, как только встретила Мак-Наба несколько поодаль от других солдат. — Если остров попадет в руки неприятеля, захватят не только нас, но и весь отряд, который отправился в дело.

— Не нужно ехать сюда из Шотландии, чтобы знать это, — возразил Мак-Наб сухо.

— Я уверена, что вы это знаете, Мак-Наб, но я опасаюсь, что вы, ветеран, привыкший к опасностям и битвам, пренебрегаете некоторыми предосторожностями, необходимыми в нашем теперешнем положении.

— Мы, дети Шотландии, достаточно бдительны и привыкли к внезапным нападениям.

— Нет, мой добрый друг, вы не поняли меня. Во-первых, я говорю вовсе не о Шотландии, а об этом острове; во-вторых, я не сомневаюсь в вашей осмотрительности; я боюсь только, чтобы ваша храбрость не сделала вас равнодушным к опасности, которая может возникнуть.

— Моя храбрость, мисс Дунгам, конечно, так себе, дрянцо, потому что она всего-навсего шотландская храбрость. Вот отец ваш — другое дело, он — янки; если бы он был теперь с нами, то мы, без сомнения, увидели бы иные приготовления. Да, пришли плохие времена: иностранцы получают чины и носят алебарды в шотландском войске; не удивительно, что нам теперь случается проигрывать сражения.

Мабель была почти в отчаянии, но тайное предупреждение Росы еще живо звучало в ее ушах, не позволяя ей уступить так скоро. Она несколько изменила план атаки, все еще надеясь привлечь всех своих товарищей в блокгауз, не открывая источника, откуда до нее дошли известия, требующие самой строгой бдительности.

— Мне кажется, вы правы, капрал Мак-Наб, — заметила она. — Я часто слыхала о героях вашей родины, которые стоят на одном уровне с величайшими людьми образованного мира, если правда все то, что мне о них рассказывали.

— Читали ли вы историю Шотландии, мисс Дунгам? — спросил капрал, в первый раз взглянув на свою собеседницу; на жестком и некрасивом лице его появилось что-то вроде улыбки.

— Кое-что я читала, но гораздо больше слышала. Дама, у которой я воспитывалась, была шотландка и любила говорить о Шотландии.

— Уж, наверное, сержант нисколько не заботился о славе той страны, в которой был набран его полк?

— Я всегда слышала, что шотландцы обладают двумя превосходными воинскими качествами, — сказала она: — храбростью и осмотрительностью; я убеждена, что капрал Мак-Наб поддержит национальную честь.

— Спросите об этом вашего отца, мисс Дунгам; он знаком с капралом Мак-Набом и охотно укажет вам на его недостатки. Мы бывали вместе в сражениях. Он — мой начальник, он имеет право судить о поведении и нраве своих подчиненных.

— Мой отец о вас хорошего мнения, Мак-Наб, иначе он вам не доверил бы этого острова со всем, что здесь находится, и со своею дочерью вдобавок. Я знаю, между прочим, что он особенно полагался на ваше благоразумие и надеялся, что блокгауз будет строго охраняться.

— Если б он хотел защищать честь пятьдесят пятого полка, отсиживаясь за стенками из бревен и досок, пусть бы остался здесь сам. Кровь и убеждения шотландца запрещают бить отбой, когда неприятель еще и напасть не успел. Мы привыкли к сабельным ударам, и обычай наш — встречать неприятеля лицом к лицу.

— Но опытный воин не презирает осторожности. Сам майор Дункан, которого здесь никто не превосходит в храбрости, известен своей заботливостью о подчиненных.

— У Лэнди своя слабая сторона: он отказался от наших палашей и вересковых зарослей ради здешних ружей и лесов. Но, мисс Дунгам, поверьте слову старого солдата, который доживает пятьдесят пятый год, поверьте, что ничем так нельзя ободрить неприятеля, как если покажешь, что боишься его: поверьте, что в этой индейской войне нет ни одной опасности, не преувеличенной воображением ваших американцев, которые готовы видеть индейца в каждом кусте. Мы, шотландцы, пришли из открытой страны и не имеем нужды прятаться; вы увидите, мисс Дунгам…

Капрал вдруг высоко подпрыгнул, упал ничком на землю и покатился.

Все это произошло так внезапно, что Мабель едва расслышала ружейный выстрел, которым был убит капрал. Она не закричала, даже не задрожала: эта катастрофа была так страшна, так неожиданна, что всякая слабость была неуместна. Наоборот, повинуясь естественному побуждению, она бросилась на помощь капралу.

— Бегите в блокгауз как можно скорее! — прошептал Мак-Наб, когда Мабель наклонилась к нему.

Мабель только теперь поняла, в каком положении она находится. Бросив быстрый взгляд на лежавшего у ее ног капрала и увидев, что он уже больше не дышит, Мабель побежала. Через несколько минут она была возле блокгауза, но жена солдата — Дженни — в слепом ужасе захлопнула перед нею дверь, забыв обо всем, кроме своего спасения. Пока Мабель громко просила отворить ей дверь, раздалось пять или шесть выстрелов. Вконец перепуганная этими новыми выстрелами, женщина не сразу смогла отодвинуть засовы. Через минуту, однако, Мабель почувствовала, что дверь мало-помалу поддается, и, как только открылось небольшое отверстие, она тотчас же протиснулась в него боком. Сердце Мабель не билось уже так тревожно. Она немного успокоилась и могла действовать обдуманно. Вместо того чтобы уступить Дженни, которая с судорожным усилием старалась снова запереть дверь, Мабель несколько времени не запирала ее, чтобы убедиться, не явится ли кто-нибудь из друзей искать убежища. Не видя никого, она позволила, наконец, запереть дверь. Задвинут был только один засов, и Дженни было приказано стоять у двери и открыть ее при первом требовании своих. Потом Мабель поднялась по лестнице в комнату верхнего этажа. Отсюда через бойницу она могла видеть весь остров, насколько позволяли деревья и кусты. Ободряя стоявшую внизу Дженни, она внимательно осматривала окрестность.

К величайшему своему удивлению, Мабель сначала не заметила на острове ни одной живой души. Не было видно ни французов, ни индейцев, хотя белое облачко, относимое ветром, указывало ей, с какой стороны нужно было ожидать их.

Стреляли с острова, с которого приезжала Июньская Роса; но Мабель не знала, остались ли еще там неприятели, или они уже успели переправиться на этот берег. Выглянув в бойницу, выходившую в ту сторону, где лежал убитый Мак-Наб, Мабель похолодела от ужаса: три солдата были распростерты возле капрала. Они сбежались сюда при первой тревоге и были убиты один за другим невидимым врагом.

Не видно было ни Капа, ни поручика Мюйра. С тревогой Мабель всматривалась в каждую прогалину между деревьями и поднялась даже на самый верхний этаж блокгауза, но без успеха. Она боялась увидеть тело своего дяди где-нибудь на траве, но нигде его не видела. Повернувшись в ту сторону, где стоял бот, Мабель заметила, что он все еще был привязан к берегу; стало быть, какая-то случайность помешала Мюйру отступить в эту сторону. Могильная тишина царила на острове.

— Мисс Мабель, — кричала снизу женщина, которая не в силах была бороться со страхом, — скажите, ради бога, жив ли кто-нибудь из наших? Мне кажется, я слышу стоны, которые становятся все слабее и слабее, и я боюсь, что они все перебиты.

Мабель вспомнила тогда, что один из солдат был мужем этой женщины, и задрожала при мысли, что было бы с Дженни, если бы она вдруг узнала о его смерти.

— Стереги дверь, Дженни, — отвечала она, — и не отворяй ее ни под каким видом без моего позволения.

— О, скажите мне, мисс Мабель, не видите ли вы где-нибудь моего Сэнди? Если бы только можно было ему дать знать, что я в безопасности, ему, доброму моему мужу, было бы легче на душе — свободен он или в плену!

Но Сэнди лежал мертвый перед бойницей, в которую смотрела Мабель.

— Что же вы ничего не говорите о Сэнди? — повторила женщина, с величайшим нетерпением ожидая ответа.

— Несколько солдат лежат вокруг Мак-Наба, — отвечала Мабель, потому что ложь при таких страшных обстоятельствах казалась ей недопустимой.

— Сэнди между ними? — спросила женщина страшным голосом.

— Кажется, да; постой… один, два, три, четыре — и все в красных мундирах пятьдесят пятого полка.

— Сэнди! — закричала женщина с каким-то бешенством. — Что ты не заботишься о себе, Сэнди? Беги сюда сию же минуту и раздели свою участь с женой. Теперь не время думать о вашей дурацкой дисциплине и вашей чести! Сэнди!.. Сэнди!

Мабель услышала звук отодвигаемого засова. Дверь заскрипела на своих петлях. В ужасе стояла Мабель у бойницы, ожидая чего-то страшного. Скоро она увидела Дженни, бежавшую через кусты туда, где лежали трупы. Через минуту Дженни была уже там. Удар был так внезапен и так силен, что она в своем горе, казалось, еще не понимала всего случившегося. Дикая, мысль мелькнула в ее помутившемся рассудке: она вообразила, что солдаты забавляются ее страхом. Она схватила руку своего мужа, которая была еще тепла.

— Как ты можешь играть своей жизнью, Сэнди? — вскричала она, дергая его за руку. — Вас всех убьют эти проклятые индейцы, если вы не скроетесь в блокгаузе! Пойдем, пойдем! Не будем терять дорогие минуты!

Сделав отчаянное усилие, Дженни перевернула труп своего мужа и увидела его лицо; маленькое отверстие на виске, в которое прошла пуля, и несколько капель крови, запекшихся на коже, объяснили ей причину его молчания. Тогда страшная истина открылась перед ней во всей силе; она сложила руки, дико вскрикнула — этот крик донесся до соседних островов — и упала на безжизненное тело солдата. Как ни пронзителен, безумен и страшен был этот крик, он показался нежной мелодией по сравнению с тем, который последовал вслед за ним. Страшный боевой клич раздался со всех сторон, и человек двадцать диких, придавших себе ужасающий вид боевой раскраской, бросились из-за кустов, горя желанием овладеть скальпами. Впереди был Ароухед, и его томагавк раздробил голову Дженни. Не прошло и двух минут, как она оставила блокгауз, а ее волосы висели уже на поясе тускароры. Изувеченные трупы Мак-Наба и солдат плавали в луже крови.

Мабель была невольной зрительницей этой страшной сцены. Она стояла неподвижно, как будто прикованная к месту, и ни разу мысль о себе, об угрожавшей опасности не пришла ей на ум. Но увидев, что вся поляна, на которой лежали трупы, покрылась торжествующими ирокезами, Мабель вспомнила, что дверь внизу осталась открытой. Сердце девушки забилось: эта дверь была единственною ее защитою. Она бросилась к лестнице, но еще не достигла и середины, когда услыхала, что дверь поворачивается на своих петлях. Мабель считала себя погибшей. Она в отчаянии упала на колени, но вдруг услышала, что засовы задвигаются — и не один, а все три.

В подобные минуты мысль работает быстро. Сначала Мабель подумала, что в блокгауз вошел ее дядя; она готова была уже бежать и броситься в его объятия, как вдруг сообразила, что это может быть индеец, который запер дверь, чтобы помешать войти другим и грабить одному беспрепятственно. Эта мысль удержала ее. Внизу господствовала глубокая тишина; очевидно, то был не Кап, всегда беспокойный и шумный; эта тишина походила больше на хитрость врага. Мабель стояла у люка, возле лестницы, ведущей в нижний этаж. Каждую секунду она ожидала, что увидит ужасную фигуру индейца. Страх ее, наконец, дошел до такой степени, что она стала озираться вокруг, ища места, где бы спрятаться. В комнате стояло несколько бочек. Мабель спряталась за двумя из них, не сводя глаз с подъемной двери. Вдруг она услышала легкий шорох: кто-то осторожно поднимался по лестнице. Потом послышался скрип ступеней. Никто еще не показывался, но Мабель чувствовала, что кто-то стоял уже рядом. Но вот в отверстии люка показались сначала черные волосы, потом темно-красный лоб и, наконец, вся голова индеанки. Преодолев ужас, Мабель, наконец, увидела, что перед ней было кроткое и прекрасное лицо Июньской Росы.