Солнце стояло уже высоко, когда проснулась Мабель. Вскочив и поспешно одевшись, девушка выбежала подышать свежим утренним воздухом. Впервые в этом новом месте она была поражена своеобразной красотой его и дикой пустынностью. Был прекрасный осенний день.

Остров показался ей совершенно необитаемым. Еще в ночь приезда неизбежная в таких случаях суматоха придавала ему какую-то видимость жизни; теперь же все было тихо, и Мабель долго смотрела вокруг, не видя ни одного человеческого существа.

Наконец она заметила своих спутников, собравшихся у костра. Присутствие ее дяди тотчас же рассеяло невольный страх, внушенный ей чувством совершенного одиночества. Она с любопытством продолжала рассматривать дикую картину природы. Кроме Капа, у костра сидели квартирмейстер, капрал, три солдата и женщина, которая занята была приготовлением завтрака. Хижины были безмолвны и пусты; вершина блокгауза, несмотря на незначительную высоту, казалась башней среди закрывающих ее наполовину кустов.

Видя, что все заняты таким важным делом, как завтрак, Мабель, никем не замеченная, прошла к берегу, где деревья и кустарники могли скрыть ее. Она раздвинула низко склонившиеся ветви, подошла почти к самой воде и остановилась здесь, смотря, как небольшие волны набегали и вновь откатывались, едва коснувшись берега. Рассматривая окружающие острова, она подумала, что до сих пор не видела еще ничего прекраснее.

Но Мабель вдруг испугалась: в кустарнике, скрывавшем берет противоположного острова, ей почудилась человеческая тень. От одного берега до другого не было и ста ярдов. Мабель была уверена, что зрение не обмануло ее. Зная, что ничто не защитит ее от пули, если какой-нибудь ирокез заметит ее, она невольно отпрянула назад, стараясь скрыться за кустами и не спуская глаз с противоположного берега. Напрасно прождав несколько минут, она хотела уже возвратиться к своему дяде, чтобы сообщить ему о своих подозрениях, как вдруг увидела на противоположном берегу поднятую над кустарником ольховую ветку, которою невидимая рука махала в знак дружбы. Это была тревожная минута для Мабель, не знавшей обычаев пограничных войн. Она поняла только, что нужно сохранять присутствие духа и действовать осторожно и осмотрительно.

Мысль, что наступила минута, когда она должна показать себя достойной дочерью сержанта Дунгама, укрепила ее мужество. Поданный с противоположного берега знак показался ей дружественным, и после минутного колебания она отломила ветку и замахала ею в ответ.

Этот безмолвный разговор продолжался несколько минут. Вдруг Мабель увидела, что листья тихо раздвинулись, и перед нею возникла человеческая фигура. Это была краснокожая женщина. Присмотревшись, Мабель узнала в ней Июньскую Росу — жену Ароухеда. Во время путешествия, когда они были вместе, Мабель заметила, что индеанка любит своего мужа и обращается с ним приветливо, с тихою покорностью и уважением. Один раз Мабель показалось, что тускарора посмотрел на нее пристальнее обыкновенного; тогда досада и ревность отразились на лице его подруги. Но Мабель своей внимательностью и хорошим отношением к индеанке с излишком вознаградила ее за те неприятности, которые невольно причинила ей. Июньская Роса также, казалось, хорошо к ней относилась, и девушка думала, что они расстались друзьями. Жена Ароухеда до такой степени внушала к себе доверие, что Мабель не могла усмотреть ничего дурного в ее неожиданном появлении и сейчас же решилась войти с индеанкой в непосредственные сношения. Без колебаний она вышла из-за кустов и обрадовалась, увидев, что Июньская Роса также вышла из своего убежища.

Мабель подала индеанке знак, чтобы та приблизилась, потому что ей самой невозможно было это сделать.

Исчезнув на одну минутку, Июньская Роса появилась снова, но уже на носу лодки, которую наполовину выдвинула из-за кустов. Мабель хотела просить индеанку подплыть ближе, но в эту минуту услышала громкий голос своего дяди, который звал ее. Сделав знак Июньской Росе, чтобы та спряталась, Мабель побежала в ту сторону, откуда послышался голос, и увидела, что все были заняты завтраком. Кап, весь поглощенный едой, с трудом оторвался от стола, чтобы позвать Мабель. Мысль, что это самая благоприятная минута для свидания с Июньской Росой, мелькнула в голове девушки. Под предлогом, что ей еще не хочется завтракать, Мабель возвратилась на прежнее место и возобновила переговоры с молодой индеанкой.

Июньская Роса тотчас же поняла знак Мабель: несколько бесшумных взмахов весла — и лодка пристала к берегу острова Поста. Мабель взяла индеанку за руку и повела лесом к своей хижине, которая, к счастью, стояла на таком месте, что завтракавшие у костра не могли ее видеть. Женщины, никем не замеченные, вошли туда. Объяснив Июньской Росе, что на несколько минут ей придется остаться одной, Мабель просила ее расположиться в хижине.

Уверенная, что индеанка не выйдет без ее зова, девушка присоединилась к своим спутникам, стараясь казаться спокойною.

— Семеро одного не ждут, Мабель! — сказал ей дядя, набивая рот кусками пережаренной семги, потому что кулинарное искусство на этой отдаленной границе пребывало еще в младенческом возрасте, хотя припасы были всегда отличные. — Семеро одного не ждут — это доброе правило, которое должно действовать на ленивцев.

— Я совсем не ленива, дядюшка: уже больше часа, как я встала и успела осмотреть весь наш остров.

— Вам это было нетрудно сделать, мисс Мабель, — сказал Мюйр. — Остров невелик. Лэнди — я хочу сказать майор Дункан — не расширил владений его величества, завладев этим островом. В отношении доходов он имеет чрезвычайное сходство с островом знаменитого Санчо… Я не сомневаюсь, мистер Кап, что вы знакомы с Санчо; вы, вероятно, читали его историю в часы досуга, преимущественно во время штиля.

— А! Я знаю это место, о котором вы говорите, квартирмейстер. Остров Санчо — недавно образовавшаяся коралловая скала; признаюсь, в темную ночь и при сильном ветре с нею встретиться страшно. Этот остров Санчо замечателен кокосовыми орехами и горькой водой.

— Он не слишком-то славится по съестной части, — возразил Мюйр, из уважения к Мабель сдерживая улыбку, показавшуюся было у него на губах, — его продукты не лучше здешних. По-моему, мистер Кап, здесь плохой военный пост, и я предчувствую, что на нем рано или поздно быть потехе.

— Надеюсь, уже после моего отъезда, — заметила Мабель, — у меня нет никакой охоты учиться французскому языку.

— Хорошо будет, если нам не придется учиться ирокезскому. Я говорил относительно этого поста с майором Дунканом, но упрямца не переспоришь. Я присоединился к этой экспедиции, во-первых, чтобы по мере сил быть приятным и полезным вашей прекрасной племяннице, мистер Кап, а во-вторых, чтобы сделать подробное донесение о провианте, который будет захвачен у нас неприятелем.

— Вы считаете, что наше положение так опасно? — спросил Кап. Ответа он ждал с таким нетерпением, что перестал даже жевать кусок дичи. — Разве опасность так велика?

— Не скажу да, не скажу и нет. Война всегда сопряжена с опасностью, и на передовых постах опасность сильнее, чем при главном корпусе армии. Не удивительно, если французы застанут нас врасплох.

— Но, чорт возьми, что же нам делать в таком случае? Шести мужчинам и одной женщине защищать такое место, как это, совсем не весело. Ведь французы-то, без сомнения, придут сюда в порядочном количестве!

— Надо так полагать… Но так как силы наши незначительны, то остров нужно будет защищать по всем правилам военной тактики. Прежде всего пошлем для этого отряд на берег с приказанием тревожить неприятеля в момент высадки. Вслед за тем отправим достаточное количество солдат в блокгауз: именно сюда будут отступать различные отряды по мере приближения французов. Можно также прорыть вокруг блокгауза траншеи, потому что, если мы подпустим неприятеля к самым стенам, это нарушит все правила военного искусства. Рогатки будут сдерживать напор кавалерии. Что же касается артиллерии, то можно будет выстроить редуты[48]. Сильные отряды всадников принесут большую пользу, стеснив движения осаждающих, а эти хижины, если бы они были окружены окопами, могли бы сделаться выгодными позициями.

Кап свистнул.

— Превосходно, квартирмейстер!.. Но где же, чорт побери, вы найдете людей для выполнения этого плана?

— Обо всем этом должен позаботиться король, мистер Кап. Ведь это касается его; войну ведет он, следовательно, он должен нести и бремя ее.

— Но нас только шестеро! Чертовски хорошие проекты! Вы можете отправиться к берегу, чтобы препятствовать высадке неприятеля; Мабель будет помогать нам, по крайней мере, своим языком; жена солдата сыграет роль рогатки, сдерживая натиск кавалерии, капрал станет начальником траншей; эти три солдата займут пять хижин, а я расположусь в блокгаузе. Ай да поручик! Славно вы расписываете. Вам бы быть живописцем, а не солдатом! — И Кап снова присвистнул.

— Нет, я представил дело так, как это должно быть. А если мы не можем привести этот план в исполнение, то это вина не моя, а министров его величества.

— Но если появится неприятель, — спросила в свою очередь Мабель, вспомнив об оставленной ею в хижине индеанке, — что мы тогда будем делать?

— Мой совет, прекрасная Мабель, — последовать примеру знаменитого Ксенофонта…[49]

— Кажется, вы имеете в виду отступление, насколько я понимаю ваш намек?

— Здравый ум, которым вы наделены, прекрасная Мабель, понял как нельзя лучше, что я хочу сказать. Ваш достойный батюшка дал капралу наставление, как защищать остров в случае нападения французов. Я же полагаю, что пока французы и их союзники не высадились, нужно заранее обеспечить, себе возможность отступления. Я советую мистеру Капу, адмиралу нашего флота, держать бот наготове, чтобы в случае необходимости мы могли тотчас же покинуть остров. На большом боте достаточно парусов. Если мы его подведем поближе, ну вот к тем кустам, мы в любую минуту будем готовы, к отплытию. Вы видите, прелестная Мабель, что отсюда до канала, по которому мы можем тайком уйти от тех, кто овладеет островом, не больше пятидесяти ярдов.

— Может быть, все это так, мистер Мюйр, но ведь французы могут притти как раз с этой стороны. Если это место удобно для отступления, то оно точно так же удобно и для нападения.

— Нечего ожидать от них такого благоразумия! — возразил Мюйр, посматривая украдкой и с беспокойством в сторону канала. — Они неосторожны… У всех ваших французов ветреные головы: они всегда идут на авось и если появятся, то, вероятно, с другой стороны острова.

Но Мабель почти не слушала продолжения разговора. Она только удивлялась, почему поручик Мюйр, в храбрости которого никто не сомневался, открыто советует отступление, казавшееся ей вдвойне преступным, потому что с защитой острова была связана честь ее отца. Но мысли Мабель больше всего были заняты Июньской Росой; воспользовавшись первой возможностью, она поднялась и через минуту была уже в своей хижине. Тщательно заперев двери и убедившись, что маленькое окно завешено, Мабель провела Июньскую Росу, или просто Росу, как называли ее обыкновенно, в глубину комнаты, показывая ей знаками любовь и доверие.

— Я рада видеть тебя, Роса, — сказала Мабель, ласково улыбаясь. — Очень рада тебя видеть. Но зачем ты сюда пришла и как тебе удалось найти этот остров?

— Говори медленно, — сказала Роса, отвечая улыбкой на улыбку и пожимая маленькую руку Мабель своей такою же маленькой, но загрубелой от работы рукой. — Говори медленно, так очень быстро.

Мабель повторила свои вопросы.

— Роса — друг, — отвечала индеанка.

— Я тебе верю от всей души. Разве это связано с твоим посещением?

— Друг ходит смотреть на друга, — отвечала Роса улыбаясь.

— Есть какая-нибудь другая причина, иначе ты не решилась бы на такую опасность и притом одна. Ты ведь одна, не правда ли?

— Роса с тобой, больше никого. Роса одна пришла на лодке…

— О, я уверена в этом, я твердо уверена. Ты ведь не захочешь предать меня, Роса?

— Что предать?

— Ты не захочешь изменить мне, предать меня французам… ирокезам… Ароухеду?

Индеанка отрицательно покачала головой.

— Ты не захочешь продать мой скальп?

Тут Роса обвила одной рукой талию Мабель и прижала ее к себе с такой любовью, что у дочери сержанта выступили слезы на глазах. В этой безмолвной ласке вылилась вся нежность женщины; Мабель тоже прижала ее к груди и, не отпуская ее от себя, продолжала свои расспросы.

— Если Роса хочет что-нибудь сообщить своей подруге, пусть говорит откровенно, — сказала она, — мои уши открыты.

— Роса боится. Ароухед убьет ее.

— Но Ароухед никогда не узнает этого. — Мабель покраснела, произнося эти слова; она чувствовала, что уговаривает жену быть неискренней с мужем. — Мабель не скажет ему ничего.

— Он раздробит Росе голову томагавком.

— Этого никогда не будет, моя милая! Лучше не говори: я не хочу подвергать тебя такой опасности.

— Блокгауз — хорошее место спать, хорошо там оставаться.

— Ты хочешь сказать, что я спасу свою жизнь, оставшись в блокгаузе, Роса? Уж, верно, Ароухед не рассердится на тебя за то, что ты мне оказала про это; он не может желать мне зла, потому что я никогда не оскорбляла его.

— Ароухед не хочет никакого зла бледнолицей красавице, — отвечала Роса отвернувшись, и хотя она продолжала говорить ласковым и мягким голосом индейской девушки, но выговаривала слова медленно, с грустным и робким, казалось, выражением. — Ароухед любит бледнолицую девушку.

Мабель покраснела, сама не зная почему, и на минуту прервала свои расспросы; но ей необходимо было знать больше: слова индеанки пробудили у нее подозрения, и она снова начала расспрашивать.

— Ароухед не имеет никакой причины любить или ненавидеть меня, — сказала она. — Разве он не с тобой?

— Муж всегда с женой здесь, — сказала Роса, положив руки на свое сердце.

— Какое прекрасное создание!.. Но скажи мне, Роса, должна ли я укрыться в блокгаузе сегодня утром, сейчас же?

— Блокгауз очень хорош, хорош для сквау. В блокгауз пойдешь — скальп не тронут.

— Я боюсь, так ли я тебя понимаю? Хочешь ли ты видеть отца моего?

— Нет здесь: ушел.

— Ты не можешь этого знать, Роса. Видишь: на острове много солдат.

— Немного… ушли… — Тут индеанка подняла четыре пальца и сказала: — Красное платье столько…

— Ну, а не хочешь ли ты видеть Следопыта? Он с тобой может поговорить по-ирокезски.

— Язык с ним пошел, — сказала Роса смеясь, — язык у него во рту.

Детский смех Росы был так нежен, так заразителен, что и Мабель невольно засмеялась, хотя ее опасения увеличивались.

— Роса, ты, кажется, знаешь или хочешь показать, что знаешь все, что делается здесь; но если нет Следопыта, то Пресная Вода может говорить по-французски. Ты ведь знаешь Пресную Воду? Хочешь, я сбегаю за ним и приведу сюда, чтобы поговорить с тобой?

— Пресная Вода ушел также, только сердце здесь, вот здесь. — Говоря это, индеанка снова засмеялась и начала смотреть в сторону, как бы не желая видеть замешательства Мабель, потом она положила свою руку на ее грудь.

Мабель часто слыхала об удивительной чуткости индейцев, о прозорливости, с которой они замечают все, делая вид, что ни на что не обращают внимания; но она никак не ожидала, чтобы разговор принял такое направление. Желая переменить его и в то же время сгорая от нетерпения узнать, велика ли опасность, угрожающая им, она встала с табурета. Решившись быть как можно осторожнее в своем обращении, Мабель надеялась легче достигнуть своей цели и избежать намеков, которые ее смущали.

— Ты знаешь, — сказала она, — что можно и чего нельзя говорить. Надеюсь, ты настолько любишь меня, что скажешь мне все. Дядя мой здесь, на острове; ты, верно, и ему так же, как и мне, Желаешь добра, и мы не забудем твоих услуг, когда возвратимся в Освего.

— Может быть, никогда туда не возвратишься — кто знает?

Это было сказано с выражением сомнения, без шутки и без желания испугать.

— Никто не знает, что случится в будущем. Но ведь ты можешь помочь нам спастись.

— Блокгауз очень хорош, — повторила индеанка, подчеркивая два последних слова.

— Я понимаю это, Роса, и проведу там ночь. Я скажу дядюшке о том, что ты мне сообщила.

Июньская Роса вздрогнула и обнаружила сильное беспокойство.

— Нет, нет, нет, — сказала она взволнованно, — нехорошо говорить Соленой Воде. Он много говорит, и длинный язык. Он думает: лес — вода; не понимает ничего. Скажет Ароухеду, и Роса умрет.

— Ты несправедлива к моему дяде, он меньше всех способен изменить тебе.

— Не понимаю. Соленая Вода — язык, нет глаз, нет ушей, нет носа, один язык, язык, язык!

Мабель не совсем разделяла это мнение, но видела, что молодая индеанка не доверяет Капу и не хочет, чтобы он был их посредником.

— Ты, кажется, думаешь, что тебе хорошо известно наше положение, — продолжала она. — Разве ты бывала когда-нибудь на этом острове?

— Только что пришла.

— Как же ты уверена в том, что говоришь? Батюшка, Следопыт и Пресная Вода так близко, что могут меня услышать отсюда, если я их позову.

— Все ушли, — сказала Роса с уверенностью, весело улыбаясь.

— Но как же ты можешь говорить так уверенно, не осмотрев острова, чтобы убедиться в этом?

— Хорошие глаза. Видела барку с людьми — ушли; видела корабль, и там Пресная Вода.

— Так ты подсматривала за ними! Но я думаю, по крайней мере, ты не считала оставшихся здесь?

Индеанка засмеялась, подняла опять четыре пальца, потом показала только два больших; указала на четыре пальца и повторила «красное платье», а коснувшись двух больших пальцев, прибавила: «Соленая Вода, квартирмейстер». Все это было так верно, что Мабель серьезно начала думать, благоразумно ли будет отпустить Росу, не добившись у нее более подробных объяснений. Но воспользоваться доверчивостью, которую оказало ей это нежное, любящее существо, было бы противно чувствам Мабель. Мысль, сначала мелькнувшая у ней, рассказать обо всем дяде, была отброшена ею, как недостойная и несправедливая в отношении подруги; к тому же она была уверена, что Июньская Роса, если бы ее подвергли допросу, не вымолвила бы ни одного слова, несмотря ни на какие принуждения.

— Так ты думаешь, — продолжала Мабель, — мне лучше жить в блокгаузе?

— Хорошее место для сквау. В блокгауз пойдешь — скальп не тронут: бревна крепкие.

— Ты так уверенно говоришь об этом, Роса, будто сама была в блокгаузе и осматривала стены…

Роса многозначительно улыбнулась, хотя и ничего не сказала.

— Знает ли кто-нибудь другую дорогу на этот остров? Видел ли его кто-нибудь из ирокезов?

Роса грустно и с беспокойством начала озираться, как будто боясь, чтобы ее кто-нибудь не подслушал.

— Тускарора везде — Освего, здесь, Фронтенак. Могавк — везде. Увидит он Июньскую Росу — убьет ее.

— Но мы думали, что никто не знает этого острова и что нам нечего бояться наших врагов, пока мы будем здесь.

— Ирокезы видят далеко.

— Не всегда достаточно одного зрения, Июньская Роса: это место скрыто от глаз, и не многие из наших знают, как сюда попасть.

— Человек мог сказать: есть ингизы, говорят по-французски.

Мабель почувствовала, как у нее похолодело сердце. Все подозрения против Джаспера, подозрения, которые она отвергла, вдруг пришли ей в голову, и сила этого ощущения была так велика, что она едва не лишилась чувств. Но, преодолев ужас и вспомнив данное отцу обещание, она прошлась несколько раз взад и вперед по хижине, воображая, что совершенно равнодушна к преступлению Джаспера, хотя все еще в глубине сердца она хотела считать его невиновным.

— Я понимаю твою мысль, Роса, — сказала она наконец, — ты хочешь сказать, что изменник показал твоим этот остров.

Роса улыбнулась, потому что военная хитрость была в глазах ее не преступлением, а достоинством. Преданная своему племени, она открыла только то, что требовали обстоятельства. Ее цель была спасти Мабель, одну только Мабель, — она ничего больше не хотела.

— Бледнолицая знает теперь, — прибавила она, — блокгауз хорош для девушки. Для мужчин и воинов — не знаю.

— Но мне нельзя молчать об этом, Роса; один из этих мужчин — мой дядя, я люблю его, а другие — мои соотечественники и друзья. Я должна им сказать обо всем, что произошло.

— Тогда Роса убита, — отвечала индеанка спокойно, хотя нельзя было не заметить ее грусти.

— Нет, они не узнают, что ты была здесь. Но им надо принять меры предосторожности, и мы все отправимся в крепость.

— Ароухед знает все, видит все. Роса убита. Пришла сказать другу — бледнолицей девушке, а не мужчинам сказать. Всякий воин береги свой скальп. Роса — сквау и говорит сквау; не говорит она мужчине.

Мабель была очень опечалена этим признанием своей подруги. Роса рассчитывала, что ее сообщение останется тайной. Мабель не знала, до какой степени священно для индейцев сохранение тайны; она не подозревала, что нескромность подвергает опасности жизнь молодой индеанки. Все это, однако, вдруг мелькнуло в голове ее, и, когда она начала размышлять об этом, ей стало еще тяжелей и мучительней. Июньская Роса тоже казалась печальной; она взяла Мабель за руку и приготовилась итти, собирая свои вещи, которые отложила в сторону. Мабель уже и не думала о том, чтобы удержать ее.

— Роса, — сказала она, с чувством прижимая к себе это нежное существо, — мы — друзья. Тебе нечего бояться меня, никто не узнает о твоем посещении. Если можешь, подай мне сигнал в минуту опасности, какой-нибудь знак, что мне пора отправляться в блокгауз.

Роса остановилась, потому что она еще не кончила своих приготовлений, потом оказала тихо:

— Принеси голубя Росе.

— Голубя! Где же я его возьму?

— В ближней хижине, возьми старого. Роса пойдет в лодку.

— Кажется, я понимаю тебя; но не лучше ли проводить тебя до кустов? Ты можешь встретить кого-нибудь из наших.

— Выходи первой, считай людей: один, два, три, четыре, пять, шесть… — Тут Роса, смеясь, подняла пальцы. — Все не на дороге, хорошо, все, кроме одного; его отозвать в сторону, потом петь, потом искать голубя.

Мабель не могла сдержать улыбку, слушая эту остроумную выдумку молодой женщины, и готова уже была исполнить ее требование, но, подойдя к двери, остановилась и, обернувшись, посмотрела на Росу с умоляющим видом.

— Итак, нет надежды узнать больше? — сказала она.

— Все знаешь теперь: блокгауз хорош, голубь… Скажешь — Ароухед убьет…

Этих слов было достаточно. Мабель не могла больше ни о чем расспрашивать, зная, что в наказание за нарушение тайны муж убьет индеанку своей же рукой. Отворив дверь, она сделала прощальный знак Росе и вышла из хижины, чтобы узнать, чем занимаются в эту минуту обитатели острова.

Она воспользовалась простым советом своей молодой подруги и вместо того, чтобы вглядываться в лица и платья, просто пересчитала людей и выяснила, что трое сидели у огня; двое отправились на лодке, один из них был Мюйр. Шестым был дядя Мабель, спокойно приготовлявший удочку, чтобы половить рыбу невдалеке от костра; солдатка же пошла в свою хижину.

Тогда Мабель притворилась, будто уронила что-то, возвратилась, напевая, к только что оставленной ею хижине, наклонилась, как бы поднимая лежащую на земле вещь, и побежала к другой хижине, на которую ей указала Июньская Роса.

Это было полуразрушенное строение; солдаты сделали из него нечто вроде склада для провизии. С полдюжины голубей клевали здесь пшеницу, привезенную с разграбленной канадской фермы.

Мабель без труда поймала одного из них, спрятала под платье и возвратилась в хижину, в которой уже никого не было. Мельком заглянув внутрь, она побежала к берегу. Мабель очень легко было остаться незамеченной, потому что деревья и кусты совершенно скрывали ее. Июньская Роса села уже в лодку; она взяла голубя, положила его в короб своей собственной работы и, повторяя слова: «блокгауз хорош», оттолкнулась от берега и переплыла узкий залив так же бесшумно, как и в первый раз.

Мабель еще несколько минут ждала, что Роса, сойдя на берег, подаст ей прощальный знак. Но она ждала напрасно. На всех соседних островах царила тишина, как будто величественное спокойствие природы никогда не нарушалось. Трудно было поверить, что опасность, о которой предупреждала Роса, так близка.

Возвращаясь с берега, Мабель была поражена совершенно ничтожным обстоятельством, на которое она в обычное время не обратила бы внимания. Теперь же, когда у нее уже пробудились подозрения, Мабель с беспокойством заметила небольшой лоскут красного полотна, употребляемого на судовые флаги; лоскут качался на нижней ветке невысокого дерева.

Встревоженная Мабель с необыкновенной быстротой, не уступавшей проворству Июньской Росы, осмотрела со всех сторон этот лоскут, который, по ее мнению, мог угрожать безопасности ее соотечественников. Она сейчас же заметила, что лоскут может быть виден с ближайшего острова. Он висел между ее хижиной и лодкой, так что Роса должна была непременно пройти мимо него, если только не под ним… Он мог служить знаком, что произошло уже какое-то событие, благоприятствующее нападению тех, которые находились, вероятно, неподалеку в засаде. Сорвав лоскут, Мабель продолжала свой путь, теряясь в догадках, что ей делать. Жена Ароухеда могла ее обмануть; но взгляд Росы, ее привязанность к ней, мягкость характера, обнаруженная во время путешествия, — все противоречило этому предположению. К тому же Мабель припомнила, как тускарора смотрел на нее, белую девушку, и не без страха подумала, что мало таких жен, которые благосклонно относились бы к своим, хотя бы и невольным, соперницам. Все эти мысли смутно проносились в голове Мабель; они заставляли ее торопиться. Мабель спешила к хижине, которую занимала жена солдата, с намерением тотчас же отправиться с нею в блокгауз, потому что никто больше не мог ее сопровождать. Вдруг она остановилась, услышав возле себя голос Мюйра.

— Куда так быстро, очаровательная Мабель? — воскликнул он. — И отчего вы так ищете уединения? Почтенный сержант будет обо мне дурного мнения, если узнает, что его дочь все утро провела одна; ведь ему хорошо известно, что мое пламенное желание — быть ее пленником и ежеминутно следовать за нею.

— Вы здесь имеете какую-то власть, мистер Мюйр, — сказала Мабель, вдруг остановившись, — и ваш чин дает вам право отдавать приказания, по крайней мере хоть капралу.

— Не знаю, право, не знаю, — прервал Мюйр с нетерпением и даже с некоторым беспокойством, которое Мабель, может быть, заметила бы при других обстоятельствах. — Команда — командой, дисциплина — дисциплиной и власть — властью. Ваш почтенный батюшка будет очень оскорблен, если я протяну руку к лаврам, которые он готов уже пожать. Отдавая приказания капралу, я буду отдавать в то же время приказания и сержанту. Мне надо остаться в тени, как частному человеку, не имеющему отношения к экспедиции: это будет гораздо благоразумнее. Так, по крайней мере, думают все, не исключая и самого Лэнди.

— Все это я знаю; очень может быть, что все это так и есть; я не желаю никаких неприятностей моему отцу; но вы можете иметь влияние на капрала.

— Да, конечно, — ответил Мюйр. — Вообще люди, прекрасная Мабель, имеют свои странности; наставлять их на истинный путь — очень трудно, и в то же время нет ничего легче, как заставить их итти по ложному следу. Не забывайте этого, моя милая, и сохраните навсегда в своей памяти. Но что это вы вертите в своих нежных пальчиках?

— Это только лоскут полотна, что-то вроде флага, безделица, которая едва ли заслуживала бы внимания, если бы не…

— Безделица! Она не так ничтожна, как вы, может быть, думаете, мисс Мабель! — Говоря это, он взял лоскут полотна, развернул его во всю длину и начал рассматривать. Лицо Мюйра нахмурилось, и в глазах отразилось беспокойство. — Не нашли ли вы это, Мабель Дунгам, на том месте, где мы завтракали?

Мабель рассказала ему, где и каким образом нашла этот лоскут. Когда она говорила, глаза квартирмейстера беспокойно бегали: он смотрел попеременно то на лицо девушки, то на лоскут. Легко было заметить, что его прежние подозрения теперь вновь проснулись, хотя он и не собирался их обнаруживать.

— Мы не в такой части света, Мабель Дунгам, где можно было бы зря развешивать наши знамена и флаги, — сказал он, недоверчиво покачивая головой.

— Я совершенно с вами согласна, мистер Мюйр, и потому сняла этот лоскут, боясь, чтоб он не открыл неприятелю нашего пребывания здесь, хотя, может быть, эту тряпку прицепили на дерево без всякого умысла. Но нужно ли уведомить об этом обстоятельстве моего дядюшку?

— По-моему, в этом нет нужды, прелестная Мабель! Вы справедливо заметили, что это — «обстоятельство», а обстоятельства иногда очень смущают нашего достойного моряка. Но этот флаг, если его можно так назвать, должен принадлежать какому-нибудь судну. Вы видите, что лоскут сделан из такого полотна, которое только на судах и употребляется. И знаете ли, этот лоскут удивительно похож на вымпел «Бегуна»; теперь я припоминаю, что конец вымпела на куттере был отрезан.

Мабель почувствовала, что ей дурно, но у нее было достаточно самообладания: она ничего не возразила.

— Это заслуживает внимания, — продолжал Мюйр, — и в конце концов я думаю, не посоветоваться ли с мистером Капом.

— Я так встревожена, — сказала Мабель, — что хочу переселиться в блокгауз и взять с собой Дженни.

— Признаюсь, мера не совсем благоразумная. На блокгауз нападут в первую очередь, а нужно сознаться, что у нас нет никаких средств выдержать осаду. Позвольте мне высказать свое мнение в таких затруднительных обстоятельствах: я советую вам сесть в лодку, которая стоит в канале, в чрезвычайно удобном для бегства месте, потому что острова совершенно скроют вас через две или три минуты. На воде не остается следа, как справедливо говорит Следопыт; в этом же месте пересекается столько путей, что успех бегства очень вероятен. Я всегда думал, что Лэнди многим рискует, занимая так неудачно расположенный и такой открытый пост.

— Теперь поздно жалеть об этом, мистер Мюйр; нам остается только думать о собственной безопасности.

— И о чести короля, прелестная Мабель. Да, да, о славе оружия его величества и о его славном имени — об этом ни в коем случае не надо забывать!

— Мне кажется, — сказала, улыбаясь, Мабель, — что, вместо того чтобы искать спасения на лодке, гораздо лучше перейти всем в то место, которое нарочно выстроено для защиты. Итак, мистер Мюйр, я намерена отправиться в блокгауз и там ожидать возвращения моего отца с его отрядом. Он огорчится, если в его отсутствие мы обратимся в бегство: он надеется, что мы останемся верны нашим обязанностям, как он своим.

— Нет, нет, во имя неба, не заблуждайтесь так! — вскричал Мюйр в каком-то ужасе. — Я никому, кроме женщин, не дал бы совета искать спасения в лодке. Мы, мужчины, другое дело; наша обязанность ясна: я с первой минуты решился защищать пост или пасть под его развалинами.

— Но разве вы думаете, сэр, что две женщины смогут управлять этой тяжелой лодкой и грести так же быстро, Как гребет индеец в лодке из коры?

— Ах, прелестная Мабель, любовь редко рассуждает; страх и беспокойство затмевают разум влюбленного. Я думал только о том, как спасти вашу драгоценную особу, и упустил из виду, как трудно привести это в исполнение; но вы не будете так жестоки, вы не сочтете за преступление тревогу, которая терзает меня при одной мысли об ожидающих вас опасностях.

Мабель уже не раз слышала все это и вовсе не намерена была выслушивать до конца повторение любовного объяснения, очень неприятного для нее даже и в веселые минуты. Поспешно распрощавшись с квартирмейстером, она уже направилась к хижине, в которой жила солдатка, когда Мюйр остановил ее за руку…

— Еще одно слово, Мабель, прежде чем вы меня покинете, — сказал он. — Этот лоскут может иметь особенное значение, а может и ничего не значить; в первом случае следовало бы опять повесить его туда же, где он висел. Кто знает, если мы будем бдительно следить за ним, может быть, нам удастся раскрыть заговор. Ну, а в противном случае мы ничем не рискуем.

— Все это может быть верно, мистер Мюйр, но этот флаг, если даже он висел случайно, легко может открыть, где крепость.

Сказав это, Мабель побежала и скоро скрылась из виду. Квартирмейстер все еще стоял на том же месте и в той же позе, глядя то на удаляющуюся Мабель, то на лоскут полотна, который он все еще держал в нерешимости. Но он колебался, недолго и спустя минуту очутился под деревом, к ветке которого привязал лоскут. Неизвестно почему, но квартирмейстер повесил его так, что он был виден гораздо лучше, чем прежде, со стороны реки и хуже — с самого острова.