Мабель ожидала их на берегу. Лодка тотчас же была спущена на воду. Следопыт переправил своих спутников через бурун с такой же ловкостью, как и прежде, и ни одна капля воды от плескавшихся волн не долетела до них, когда они причалили к борту «Бегуна».

Онтарио уже успокоилось; только возле прибрежной гряды подводных скал расходились круги, подобные тем, которые образуются от брошенного в воду камня. Джаспер поднял паруса в ожидании попутного ветра.

Солнце уже зашло, когда грот надулся и куттер начал рассекать волны. Легкий ветер дул с юга. Ночь прошла без всяких тревог; пассажиры куттера забылись глубоким и спокойным сном.

Недоверие к Джасперу сначала вызвало некоторые сомнения относительно того, кому быть командиром куттера, но, наконец, все мирно уладилось. Кап сохранил власть главнокомандующего, а юноше поручено было маневрировать, но под надзором старого моряка и с его одобрения. Джаспер согласился на это, чтобы только не подвергнуть Мабель новым опасностям; он был уверен, что теперь, когда буря утихла, «Монкальм» пустится в погоню за «Бегуном».

Юноша предполагал, что командующий «Монкальмом», молодой и храбрый французский офицер, снимется с якоря у Ниагарской пристани и поплывет по середине озера, чтобы иметь в поле зрения возможно большее пространство и заранее заметить «Бегуна». Поэтому Джаспер решил, что с его стороны будет гораздо благоразумнее держаться берега. Мачты и снасти куттера будут не так заметны на фоне берега, и таким образом легче избежать встречи с неприятельским судном. Джаспер предпочел держаться южного берега, потому что ветер дул с той стороны, да и неприятелю труднее было предположить, что куттер пойдет этим берегом близ французских поселений и постов.

По счастью, Кап ничего не знал об этих планах. Джаспер еще до рассвета мало-помалу прибрал к рукам всю власть и отдавал приказания, ни с кем не советуясь. Экипаж доверчиво и беспрекословно повиновался ему.

Лишь только стала заниматься заря, все собрались на палубе. На востоке, на западе, на севере была видна только вода, позлащенная лучами восходящего солнца, а на юге зеленели леса, опоясывавшие в то время Онтарио. Вдруг впереди совершенно просветлело, и на берегу широкой реки открылись массивные стены какого-то замка, хорошо укрепленного с внешней стороны бастионами и палисадами. В ту минуту, как открылся вид на эту крепость, белое облако, казалось, поднялось над нею. Скоро увидели, что то был белый флаг Франции.

При этом Кап вскрикнул, и взгляд его с недоверием и укоризной устремился на зятя.

— Грязная салфетка развевается в воздухе! Это так же верно, как то, что меня зовут Чарльз Кап, — проворчал он. — Мы так жмемся к этому проклятому берегу, как будто должны там встретиться с детьми и женами в первый раз по возвращении из Индии! Послушайте, Джаспер, ведь вы, кажется, здесь не на ловле лягушек? Почему же вы так близко держитесь к этой Новой Франции?

— Я держусь берега, сэр, потому что надеюсь пройти незаметно мимо неприятельского судна; я уверен, что оно должно находиться где-нибудь здесь, под ветром.

— Хорошо, хорошо. На словах-то все это хорошо; надеюсь, что так же будет и на деле. Смею рассчитывать, что здесь нет подводного течения?

— У этого берега мы под ветром, — отвечал Джаспер улыбаясь, — а я думаю, вы согласитесь, мистер Кап, что недурно стоять на якоре в том месте, где есть сильное подводное течение. Этому течению мы обязаны жизнью.

— Французские бредни! — проворчал Кап вполголоса, нимало не заботясь о том, что Джаспер может услышать его. — Подавай нам честный, благородный, открытый англо-янки-американский поток, который не боится дневного света, а то что толку в ваших подлых подводных течениях, которые прячутся в глубине так, что их и не увидишь? Если уж выводить все на чистую воду, то надо сказать, что это пресловутое наше спасение — просто заранее подстроенная штука!

— По крайней мере, брат, — сказал сержант, — мы имеем случай рассмотреть теперь неприятельский пост на Ниагаре. Не надо зевать, проходя мимо него: не забудьте, что мы находимся почти лицом к лицу с неприятелем.

Предупреждение сержанта было излишне, потому что все и без того с любопытством смотрели на этот населенный людьми уголок, затерявшийся в таком глухом месте. Ветер помогал «Бегуну» быстро рассекать волны. Джаспер взялся за руль и подвел куттер ближе к устью реки. В ту же минуту послышался глухой, отдаленный шум, принесенный ветром; можно было подумать, что это торжественные звуки какого-то гигантского органа. Время от времени казалось, что от этих звуков дрожит земля.

— Это, кажется, шум берегового прибоя, — сказал Кап, слух которого был поражен странными звуками.

— Да, да, — ответил Следопыт, — это прибой, который можно найти только в этой части света. Это не подводное течение, мистер Кап! Вы слышите голос старой Ниагары, которая падает вниз с горы.

— Неужели у кого-нибудь хватит бесстыдства уверять, что эта большая, прекрасная река падает с горы?

— Представьте себе, мистер Кап, она падает, за неимением лестницы, по которой могла бы спуститься. Такова наша здешняя природа, хотя, вероятно, у вас на океане и лучше. Ах, Мабель! Как приятно было бы, если бы вы могли прогуляться десять-пятнадцать миль по берегу этой реки, до тех вот гор, и повидать чудеса нашей природы.

— Так вы видели этот знаменитый водопад, Следопыт? — спросила девушка.

— Да, я его видел. Это — чудесное и страшное зрелище! Мы с Великим Змеем наблюдали за действиями гарнизона этой крепости, и Змей, между прочим, сказал мне, что в преданиях его племени говорится о большом водопаде в этих окрестностях, и предложил мне пойти посмотреть на него.

Я слыхал о водопаде от солдат шестидесятого полка. Вот мы и пошли с Великим Змеем, думая, что найдем его по слуху и что мы будем так же поражены его грохотом, как в настоящую минуту. Но он тогда не громыхал так сильно, как в нынешнее утро. Так же бывает и в лесах, мистер Кап; иной раз стоит такая тишина, будто все покоится в мире на всей земле. Вдруг мы очутились на берегу реки несколько повыше водопада; сопровождавший нас молодой делавар нашел лодку и хотел было переплыть быстрину, чтобы попасть на островок, который находился в самой середине водоворота. Мы говорили ему, что это — безумие. Но молодые делавары — почти то же, что молодые солдаты; они тщеславны и чересчур отважны. Наши слова не подействовали, и он отправился. Лодка сначала понеслась быстро, как парус, подгоняемый ветром, потом закружилась: ни ловкость, ни сила молодого делавара не могли одолеть силу потока. Он делал, однако, неимоверные усилия до последней минуты, чтобы спасти свою жизнь, как лань, которая бросается в воду от преследования собак. Он стал пересекать поток с такой скоростью, что мы сначала были уверены в его успехе; но он плохо рассчитал расстояние и, когда увидел это, попытался подняться вверх по реке. Если бы он был даже мингом, мне и тогда бы стало жаль его. Усилия делавара в продолжение нескольких мгновений были так отчаянны, что он преодолел было течение водопада; но силы ему изменили; один неверный удар веслом, он откачнулся назад и, дюйм за дюймом, фут за футом, начал проигрывать то, что успел выиграть. Он достиг того места, где поверхность реки кажется гладкой, вся как бы сотканная из миллионов водяных нитей, натянутых поверх огромной скалы, и вдруг понесся стрелою и исчез из виду. Спустя несколько лет я встретил одного могавка, который видел тогда все это с другого берега. Он рассказал мне, что делавар не переставал махать веслом в воздухе, пока не исчез в пене водопада.

— Что же сделалось с беднягой? — спросила Мабель.

— Безрассудство погубило его. Он переселился в те счастливые страны, где души его предков забавляются охотой.

В это время в крепости раздался пушечный выстрел, и ядро со свистом пролетело над мачтами куттера. Джаспер стоял у руля и удалялся с улыбкою, не обращая внимания на это неучтивое приветствие. «Бегун» был уже далеко и не боялся вторичного выстрела. Когда куттер подошел к реке, Джаспер увидел, что «Монкальма» здесь нет. Матрос, дежуривший на верхушке мачты, донес, что на озере не видно ни одного паруса. Тогда Джаспер убедился, что его предосторожность была не напрасна и что командир французского судна, без сомнения, держится где-нибудь на середине озера.

Весь день ветер дул с юга, и куттер шел на расстоянии мили от земли, делая от шести до восьми узлов. Нигде не было заметно никаких признаков цивилизации. Кое-где реки вливали свою дань в огромный резервуар озера. По берегу зеленой стеной стояли деревья, и, кроме деревьев, ничего не было видно. Даже огромные заливы, сообщавшиеся с Онтарио узкими каналами, показывались и вновь исчезали, не обнаруживая ни малейшего признака жизни.

Следопыт больше всех восхищался открывшейся картиной. Он не мог наглядеться на бесконечную перспективу леса, и хотя ему было хорошо близ Мабель, хотя он слушал ее голос, но все-таки несколько раз в продолжение дня в нем рождалось желание уйти под своды кленов, дубов и лип, в это уединение, где он только и думал найти прочное и долгое счастье. Кап настроен был иначе. Он несколько раз жаловался, что не видит ни башен, ни маяков, ни усеянных судами рейдов, и говорил, что такого берега нет в целом свете; потом, отведя сержанта в сторону, серьезно уверял, что этот край никогда не достигнет процветания, потому что здесь гавани в пренебрежении, что реки текут здесь без толку и что самый ветер здесь пропитан лесным запахом и, стало быть, ни на что не пригоден.

К закату солнца куттер уже сделал сто миль, приближаясь к Освего. Сержант Дунгам считал своей обязанностью явиться в крепость для получения новой инструкции, которую мог ему дать майор Дункан. Поэтому Джаспер всю ночь продолжал итти вдоль берега. Хотя к утру ветер стал понемногу утихать, но он все еще дул до тех пор, пока куттер не достиг мыса в двух милях от крепости. Там легкий ветерок подул с севера, куттер отошел от берега на тот случай, если ветер усилится или переменится.

Наутро куттер находился в устье Освего под ветром на расстоянии двух миль от крепости, и, как только там раздался утренний выстрел пушки, Джаспер велел ослабить шкоты и направиться к пристани. В это время на баке раздался крик, и все обратили взоры к восточному берегу мыса: там, недосягаемый для пушек форта, стоял «Монкальм», ожидая возвращения «Бегуна».

Пройти мимо французского корабля было невозможно. Прибавив паруса, «Монкальм» в несколько минут мог бы пересечь дорогу куттеру. Необходимо было немедленно на что-нибудь решиться. После краткого совещания сержант снова изменил свой план и решил отправиться как можно скорее к прежнему месту назначения; он уверен был в том, что куттер обгонит неприятеля и успеет от него скрыться. «Бегун» распустил все паруса и понесся по ветру. Из крепости раздались выстрелы, и на вал высыпали солдаты. Но Лэнди ничем, кроме этих бесполезных почестей, не мог помочь куттеру. «Монкальм», с своей стороны, бросил вызов, сделав несколько выстрелов; затем он поднял французский флаг и пустился в погоню, поставив все паруса.

В продолжение нескольких часов два судна разрезали воду с неимоверной быстротой, плывя короткими галсами, чтобы держать гавань под ветром. Один старался войти в гавань, другой — пересечь ему дорогу.

В полдень видны были только вершины мачт французского судна. Впереди «Бегуна» было несколько островов, и Джаспер думал пройти позади них, чтобы скрыться от неприятеля. Несмотря на то, что Кап, сержант и в особенности поручик Мюйр все еще сильно подозревали молодого моряка в измене, мнение Джаспера, даже несмотря на близость Фронтенака, было одобрено. Рассуждать было некогда. Квартирмейстер справедливо заметил, что Джаспер может изменить им одним только способом — повести куттер открыто в неприятельскую гавань; а этому всегда можно было воспрепятствовать, потому что единственный крейсер, который имели французы на озере, находился у них под ветром и, следовательно, непосредственной опасности не представлял.

Свободный в своих действиях, Джаспер скоро показал все свое мастерство. Он проплыл позади островов и ушел от них на запад, оставив «Монкальма» за линией горизонта. На закате куттер вновь приблизился к первому из этих островов, который находился в большом заливе. Еще до наступления ночи корабль вошел в узкий канал; этим каналом можно было пройти прямо к посту. Было уже десять часов вечера, и Кап настаивал, чтобы бросить якорь; лабиринт островов был очень запутан, и старый моряк боялся попасть под выстрелы пушек французской крепости. Джаспер согласился на это без возражений, так как имел особую инструкцию не приближаться к посту, не приняв предварительно необходимых мер. Никто не должен был знать дорогу к посту, из предосторожности, чтобы какой-нибудь дезертир не сообщил об этом неприятелю.

«Бегун» стал на якорь в небольшой отдаленной бухте, где и днем-то трудно было бы сыскать его. Тогда все, кроме часового, пошли отдохнуть вниз. Кап до того утомился за эти два дня, что спал долго и крепко, и когда проснулся, был уже день. Едва он открыл глаза, как инстинктом моряка почувствовал, что куттер уже снялся с якоря. Поднявшись на палубу, он увидел, что «Бегун» пробирается между островами, причем, кроме Джаспера и лоцмана, на палубе никого нет, за исключением разве часового, которому не было никакого дела до курса, взятого куттером.

— Что это значит, мистер Уэстерн? — вскричал гневно Кап. — Не хотите ли вы ввести нас в гавань Фронтенака, пока мы спим?

— Я исполняю данные мне приказания, мистер Кап. Майор Дункан велел мне никогда не приближаться к посту, не отослав прежде всех вниз. На этих водах ему не нужно иметь лоцманов больше, чем требуется службой.

Кап свистнул.

— Славно! Мы въехали в середину этих кустарников и утесов, а на палубе никого не было!.. Клянусь честью, самый лучший морской лоцман не выберется из этого канала!

— Я всегда думал, сэр, — сказал Джаспер улыбаясь, — что вы сделали бы гораздо лучше, оставив этот куттер в моих руках до тех пор, покуда он дойдет до места своего назначения.

— Мы сделали бы это, Джаспер, мы сделали бы это, если бы не обстоятельства. Но эти обстоятельства очень важны, и каждый благоразумный человек должен обратить на них внимание.

— Что же, сэр, кажется, мы уже близко к цели. Меньше чем через час мы достигнем нашего поста, если будет благоприятный ветер, и тогда вам не придется опасаться всех «обстоятельств», которые вам лишь чудятся.

— Гм-м! — Кап не мог больше ничего возразить; все говорило о том, что Джаспер действовал открыто и без труда успел склонить всех на свою сторону.

Число островов, может быть, и не доходило до тысячи, но их, действительно, было множество. Джаспер, выйдя из большого канала, с помощью попутного ветра переплыл по течению самые узкие проливы. Трудно было представить, что «Бегун» может тут пройти, не задев своими снастями деревьев. Иногда он проходил небольшие заливы, где, казалось, совершенно терялся в кустарниках, лесах и скалах. Вода была так прозрачна, что лот был ни к чему. Путь, очевидно, не представлял никакой опасности. Глубина везде была одинакова. Однако Кап, привыкший к океану, находился в непрестанном страхе, чтобы куттер не сел на мель.

— Ну, признаюсь, Следопыт, — вскричал, наконец, старый моряк, когда маленькое судно вышло невредимым из нового, двадцатого по счету, пролива, — признаюсь, это значит пренебрегать наукой мореплавания и посылать к чорту все законы и правила!

— Нет, нет, Соленая Вода, это верх искусства! Вы видите, Джаспер никогда не колеблется. Он, как добрая собака, бежит, подняв голову кверху, надеясь на свое чутье. Отвечаю головой, что парень, наконец, вывезет нас и сделал бы это давно, если бы с самого начала дали ему волю.

— Без лоцмана, без лота, без маяка, без бакана, без…

— Без следа! — прервал его проводник. — Вот это для меня совершенно непостижимо. Всем известно, что на воде не остается следов, однако Джаспер идет вперед так смело, точно видит ясные следы мокассинов на листьях!

— Чорт знает! Кажется, у него и компаса-то нет?!

— Убрать кливер! — закричал Джаспер, который только улыбнулся в ответ на замечание своих спутников. — Спустите его теперь! Право руля! Еще право на борт! Хорошо! Клади руль тихо и веди его легче! Теперь спрыгни на берег с канатом! Нет, лучше брось его: на берегу есть люди, они поймают его.

Все произошло так быстро, что зрители даже не заметили подробностей этих маневров. «Бегун» был приведен к ветру так, что грот заполоскал; потом с помощью одного только руля его поставили вдоль образованной утесом природной набережной, тут же его и ошвартовали. Словом, куттер достиг поста, и солдат пятьдесят пятого полка радостно встретили их товарищи, которым, естественно, очень хотелось смениться с такого скучного караула.

Все эти острова поднимались над уровнем воды как раз настолько, что здесь можно было жить, не опасаясь расстроить свое здоровье. Многие из них в то время были покрыты девственным лесом.

Тот остров, на котором расположен был пост, заключал в себе только двадцать акров земли и, вероятно, за несколько сот лет перед этим каким-то образом лишился большей части деревьев: во всяком случае половина его представляла собой открытое поле, поросшее травой.

Несмотря на это, он казался несравненно красивее окружающих его островов.

Все берега острова Поста, как называли его солдаты, поросли мелким кустарником, тщательно охраняемым, потому что он служил оградой, за которой скрывались и люди и строения. Под защитой этого кустарника и леса, занимавшего другую половину острова, приютились семь или восемь хижин для офицеров и солдат, склады для хранения фуража, кухня и лазарет. Хижины были построены из бревен, причем материал для постройки привозили с другого, отдаленного острова из предосторожности, чтобы следы порубки не привлекли чьего-нибудь внимания. Эти хижины, обитаемые лишь в продолжение нескольких месяцев, были удобны настолько, насколько могут быть удобны подобные временные жилища.

Восточная часть острова выдавалась вперед, образуя мыс. Это был акр сплошь покрытого лесом пространства. Земля здесь густо поросла кустарником. Пока не опадала листва, мыс представлял собой непроницаемую для глаза зеленую стену. Близ узкого перешейка, соединявшего этот мыс с островом, был построен небольшой деревянный блокгауз. Для постройки этого здания выбирали толстые бревна, которые могли устоять под ударами ядер. Окна служили бойницами, двери были массивны и малы, а крыша сложена из таких же толстых бревен, как и стены, и покрыта корой, чтобы не протекала в дождь. В нижнем этаже хранились амуниция и фураж; верхний этаж служил и жильем и цитаделью. Низенький чердак разделен был на две или три комнаты, где могло спать человек пятнадцать. Все это устроено было чрезвычайно просто, но вместе с тем достаточно надежно для защиты солдат от внезапного нападения. Деревья, со всех сторон окружавшие здание, совершенно скрывали блокгауз от глаз тех, кто находился вне острова. Из бойниц в верхних этажах видна была открытая часть острова, а нижняя часть здания почти совершенно скрывалась за густой порослью кустарника.

Это сооружение, предназначенное, собственно, для защиты, нарочно выстроили близ источника, чтобы во время осады ничто не мешало черпать воду бадьей; а чтобы облегчить снабжение водой, верхние этажи блокгауза были устроены так, что они на несколько футов выдавались вперед над нижней частью здания. Все этажи сообщались между собой посредством лестниц.

Положение острова было чрезвычайно удобно для военного поста, и это составляло его главное достоинство. Нелегко было отыскать его среди группы других островов. Вход в маленькую бухту, которая служила гаванью, был совершенно закрыт кустарниками и соседними островами, так что однажды экипаж «Бегуна», возвращаясь с рыбной ловли, заблудился и в течение нескольких часов не мог ее найти.

Прошел уже час после прибытия «Бегуна», но никто не думал об отдыхе. Офицер, дождавшийся смены, сдал сержанту начальство над постом и тотчас же перешел на куттер со всеми своими людьми. Затем Джаспер, который очень охотно провел бы этот день на острове, получил приказание немедленно сняться с якоря, чтобы воспользоваться благоприятным ветром. Но еще до отплытия «Бегуна» поручик Мюйр, Кап и сержант имели конфиденциальную беседу с офицером и сообщили ему о своих подозрениях относительно Джаспера. Офицер обещал им строго наблюдать за его поведением. Не прошло и трех часов после прибытия, как куттер уже снялся с якоря.

Мабель расположилась в хижине, предназначенной для ее отца. Покончив с нехитрыми хозяйственными заботами, она вышла прогуляться по острову. Миновав небольшую просеку, девушка пошла по тропинке, которая вела к берегу. Глядя на прозрачную воду, едва-едва подернутую рябью, она задумалась над своим новым положением.

— Прелестное существо в прелестном месте, мисс Мабель, — сказал ей внезапно появившийся Деви Мюйр, — и уж без всякого сомнения прелесть этих мест бледнеет перед вашей прелестью.

— Если я сказала бы вам, мистер Мюйр, что ваши комплименты мне неприятны, — отвечала Мабель, — вы не поверили бы мне; надеюсь, однако, вы верите, что я способна понимать разговоры серьезнее этих комплиментов.

— Ваш ум, очаровательная Мабель, так же отполирован, как дуло солдатского мушкета, и ваш разговор, признаюсь, слишком умен для того, кто провел здесь, в лесу, четыре года и не мог приобрести больших познаний… Но скажите, юная лэди, мне кажется, вы не жалеете, что снова ступили на твердую землю вашей прекрасной маленькой ножкой!

— Да, я так думала два часа тому назад, мистер Мюйр; но «Бегун» так красив отсюда, вот сквозь этот просвет в деревьях, он плывет по озеру так легко! Право, я почти жалею, что теперь не на его борту.

Сказав это, она замахала платком, отвечая на прощальный привет Джаспера. Юноша не спускал с нее глаз до тех пор, пока куттер не обогнул мыс и не скрылся за зеленой бахромой листвы.

— Они уехали, но я не скажу, чтобы с ними уехала радость. Все же дай им бог счастливого пути, потому что, если с ними случится несчастье, мы рискуем или зазимовать здесь, или быть отправленными в Квебекский замок. Этот Джаспер Пресная Вода — большой плут, и о нем, право, не знаешь, что и думать. Про него ходят такие недобрые слухи в гарнизоне. Ваш почтенный батюшка и не менее почтенный дядюшка тоже не совсем хорошего мнения о нем.

— Мне неприятно это слышать, мистер Мюйр. Я не сомневаюсь, что время уничтожит все их подозрения.

— О, если бы время могло уничтожить, мои подозрения! — заискивающим тоном ответил квартирмейстер. — Ничего, кроме пользы, это не принесло бы вашему отцу, мисс Мабель, — тем более, что, если я выйду в отставку, сержанту очень и очень недурно будет занять мое место.

— Если отец мой достоин занять ваше место, мистер Мюйр, — сказала Мабель с лукавой улыбкой, — то, я думаю, и вы также достойны занять его место.

— Как, чорт возьми! Неужели, Мабель, вы хотите снизить меня в чине?

— О, нет, право, нет, сэр; я вовсе не думала об армии, когда вы говорили о своей отставке. Я думала о том, что вы мне очень напоминаете батюшку своей опытностью и благоразумием; вы с успехом могли бы занять его место главы семейства.

— Как новобрачный, прелестная Мабель, но не как отец или как настоящий глава семейства. Я вижу, в чем дело, и мне очень нравятся ваши возражения, они сверкают остроумием. Ну, что ж, молодой женщине к лицу остроумие, — не было бы в нем только заносчивости. Следопыт очень странный человек, сказать правду…

— Да, о нем надо говорить или правду, или ничего не говорить, мистер Мюйр! Следопыт — мой друг, и я не буду слушать молча, если в моем присутствии станут говорить о нем дурно.

— Я не хочу о нем сказать ничего дурного, уверяю вас, но, по-моему, и хорошего о нем много не скажешь.

— По крайней мере, он лучший знаток ружья, — отвечала Мабель улыбаясь. — Уж, верно, этого вы не будете оспаривать?

— Пусть он хвалится своими подвигами по этой части; но он невежествен, как могавк.

— Может быть, он не знает по-латыни, зато никто лучше его не знает по-ирокезски, а этот язык в этой части света гораздо полезнее латинского.

— Если бы сам Лэнди вздумал спросить меня, чем я больше восхищаюсь, вашим умом или красотой, прелестная и язвительная Мабель, я, право, не знал бы, что ему ответить. Я равно восхищаюсь и тем и другим; иной раз хочешь отдать пальму первенства вашей красоте, иной раз — вашему уму. Ах! Покойница миссис Мюйр была точно в таком же роде, как вы!

— Последняя миссис Мюйр, хотите вы сказать, сэр? — спросила Мабель, смотря на него с притворной наивностью.

— А! Это, верно, сплетни Следопыта! Вероятно, этот чудак старался уверить вас, будто у меня было несколько жен?

— В таком случае, он напрасно терял бы время, сэр! Здесь все очень хорошо знают, что вы имели несчастье лишиться четырех жен.

— Только трех, и это так же верно, как то, что меня зовут Деви Мюйр! Четвертая под сомнением…

— Признаюсь, я не завидую этой четвертой особе; быть под сомнением — не так уж приятно.

— О, на этот счет не беспокойтесь, прелестная Мабель! Если вы будете этой четвертой, остальные все будут забыты: ваша красота, ваши достоинства тотчас возвысят вас над всеми и сделают вас первою. Не опасайтесь быть четвертой ни в чем.

— Это — справедливая мысль, мистер Мюйр, — сказала Мабель смеясь, — и я лучше желаю состоять в четвертом ранге, чем быть четвертой женой кого бы то ни было.

Сказав это, она убежала, предоставив квартирмейстеру размышлять о его неудаче. Живая и решительная Мабель все же была далека от того, чтобы позволить себе грубость, но обстоятельства вынудили ее поступить так с Мюйром. Оставляя его, она думала, что навсегда избавилась от его несносной, назойливой внимательности. Но она не знала Деви Мюйра. Дерзкий и настойчивый, привыкший к таким отказам, он вовсе и не думал отчаиваться. Когда Мабель убегала, он кивнул ей вслед — не то с угрозой, не то с самодовольством, и по этому можно было заключить, что он затевает что-то недоброе. Пока он размышлял, показался Следопыт и незаметно подошел к нему.

— Не бегайте за нею, квартирмейстер, не бегайте за нею, — сказал проводник, смеясь по своему обыкновению, — она молода и проворна: надо иметь слишком быстрые ноги, чтобы догнать ее! Говорят, что вы ее преследуете, хотя вам и не удается стать ее спутником?

— Я то же самое слышал о тебе, но подобная претензия с твоей стороны уж чересчур велика, и я не мог этому поверить.

— Я боюсь что ваши слова похожи на истину, да, я боюсь, что вы правы. Когда я подумаю о том, что я такое, и о том, как я мало знаю, и о жизни, которую веду, тогда чувствую, что не имею права ни минуты мечтать о такой ученой, такой ласковой, такой веселой, такой нежной девушке!

— Ты забыл сказать: о такой хорошенькой, — грубо прервал его Мюйр.

— Да, и о такой хорошенькой, должен был сказать я, перечисляя ее достоинства. Лань, которая только еще учится прыгать, не так привлекательна для глаз охотника, как Мабель привлекательна для меня. Признаюсь, помышляя о ней, я становлюсь слишком тщеславен и самоуверен.

— Ну, если ты, любезный друг, сам так думаешь о себе по своей природной скромности, то я должен сказать тебе, как твой старый товарищ и соратник…

— Квартирмейстер, — сказал проводник, смотря ему прямо в лицо, — мы часто встречались с вами за крепостными стенами, но редко бывали вместе в лесах или в битве с врагом.

— В гарнизоне или в палатке — это все равно, Следопыт, к тому же и моя должность часто обязывает меня не слишком отдаляться от складов фуража и амуниции; я очень сожалею об этом, как ты сам можешь представить, потому что и в твоей душе пылает воинский жар. Но если бы ты слышал, что мне сейчас говорила о тебе Мабель, то, верно, в ту же минуту оставил бы надежду понравиться этой наглой и вздорной девчонке!

Следопыт внимательно посмотрел на квартирмейстера. Он не мог не интересоваться мнением, которое имела о нем Мабель, но по своему благородству не стал об этом выспрашивать. Он молчал; для Мюйра сдержанность Следопыта была не с руки: квартирмейстер решился воспользоваться прямодушием и доверчивостью Следопыта и одним ударом избавиться от соперника. Заметив, что скромность проводника пересилила его любопытство, Мюйр заговорил снова:

— Надо, чтобы ты узнал ее мнение о тебе, потому что каждому человеку необходимо знать, какого мнения о нем его друзья и знакомые. Итак, вот что я узнал от нее самой о твоем характере и о твоих чувствах; слушай, я постараюсь передать тебе в немногих словах все, что она мне сказала. Ты знаешь, если ей вздумается кого-нибудь уязвить, глаза у нее делаются прелукавые и презлые…

— Ее глаза мне казались всегда нежными и привлекательными, поручик Мюйр, хотя, правда, иногда я видел смех в этих глазах… да, смех — простосердечный, добродушный смех.

— Об этом и я говорю. Ее глаза были необыкновенно насмешливы, и в самом разгаре своей веселости она воскликнула… Надеюсь, я не оскорблю твоих чувств, Следопыт?

— Право, не знаю, квартирмейстер, право, не знаю. Доброе мнение Мабель мне дороже, чем мнение других.

— В таком случае я буду скромен и не скажу тебе ни слова больше. К чему, в самом деле, передавать человеку то, что о нем говорят его друзья, если знаешь, что ему неприятно будет слушать?.. Уж лучше я не прибавлю ни слова.

— Я не могу заставить вас говорить, квартирмейстер; к тому же, может быть, лучше будет, если я не узнаю, какого мнения обо мне Мабель. По вашим намекам я понял, что оно не слишком лестно для меня. Можно быть суровым, грубым, невеждой… и счастливым, если не знаешь о своих недостатках; но тяжело увидеть все свои недостатки в такую минуту, когда особенно сильно хочется не иметь их.

— Вот об этом-то я и толковал с Мабель в ту минуту, когда она меня так внезапно покинула. Ты заметил, как она вдруг убежала при твоем появлении?

— Да, я заметил это, — отвечал Следопыт, тяжело вздохнув и стиснув дуло своего ружья так крепко, как будто пальцы старались раздавить железо.

— Так вот, Следопыт, — я удовлетворю твое любопытство, хотя, может быть, это и неблагоразумно; надо тебе сказать, что кокетка ускакала так быстро потому, что не хотела слышать моих возражений в твою пользу.

— А что бы вы могли сказать ей в мою пользу, квартирмейстер?

— Разумеется, мой друг, я руководствовался бы обстоятельствами. Если бы она сказала, что ты кажешься ей неотесанным, полудиким, я ответил бы, что это происходит оттого, что ты все время жил на границе, вел в лесах полудикую жизнь, и все ее возражения отпали бы.

— И вы это сказали ей, квартирмейстер?

— Я не побожусь, что употреблял именно эти выражения; но Мабель не имела терпения выслушать и половины того, что я хотел сказать ей, и убежала, как ты видел собственными глазами, будто ее мнение о тебе уже твердо, и она не хотела слушать ничего больше. Я боюсь, что она это уже окончательно решила.

— Я сам боюсь этого, поручик, и отец ее действительно ошибся. Да, сержант горько обманулся.

— Ну, полно, любезный, стоит ли тебе хандрить из-за этого? Добрая слава от тебя покуда не уйдет. Возьми-ка свое ружье, — ты им мастерски владеешь, — отправляйся с ним в лес. Нет такой женщины на свете, из-за которой стоило бы горевать хоть минуту! Я знаю это по опыту. Поверь человеку, имевшему двух жен, поверь, что женщины вовсе не такие, какими мы их себе представляем. Теперь, если ты по-настоящему хочешь отомстить Мабель, тебе представляется замечательный случай, лучше которого нельзя ждать отвергнутому жениху.

— Да могу ли я подумать о том, чтобы мстить Мабель?

— Со временем ты непременно дойдешь до этого: натура человеческая всегда жаждет отплатить неприятностями за неприятности. Но именно теперь представляется тебе превосходный случай заслужить еще большее расположение твоих друзей, а это — верное средство заставить врагов мучиться от зависти.

— Мабель — не враг мой, квартирмейстер, но если бы даже она была моим врагом, и тогда я не захотел бы причинить ей ни малейшего огорчения.

— Если ты так говоришь, Следопыт, то, верно, так и думаешь; но рассудок и природа против тебя, и они, наконец, возьмут свое. Ты, вероятно, слышал пословицу: «Кто любит меня, тот любит и мою собаку!» Что же выйдет наоборот? — «Кто не любит меня, тот не любит и моей собаки». Теперь слушай, что ты можешь сделать. Ты знаешь, что мы здесь занимаем очень непрочную и опасную позицию: мы здесь почти в пасти льва.

— Под львом вы разумеете французов, квартирмейстер, а под пастью этот островок?

— Это только метафора, любезный, потому что французы не львы, а этот островок не пасть; я боюсь только, как бы он не превратился в челюсти осла!

Тут квартирмейстер захохотал во все горло, словно желая показать этим, как неблагоразумно сделал друг его Лэнди, избрав этот остров местом для своих операций.

— Лучше этого поста ничего нельзя было придумать, — сказал Следопыт, осматриваясь кругом с видом человека, взвешивающего достоинства картины.

— Я не отрицаю этого, вовсе не отрицаю. Лэнди — великий человек на малые дела, и отец его был великий лорд в этом же смысле. Я родился в их поместье и так долго был неразлучен с майором, что привык уважать все его слова и поступки. Ты знаешь, это моя слабая сторона, Следопыт! Итак, я скажу тебе, что этот пост мог быть избран или ослом, или премудрым Соломоном, — можно думать и так и этак; но его положение, согласись сам, неудачно, что видно из всех предосторожностей и приказаний Лэнди. Дикие рыщут повсюду на Тысяче Островов и в лесах; они отыскивают именно это место, о чем сам Лэнди получил достоверные известия. И ты можешь оказать великую услугу пятьдесят пятому полку, если пронюхаешь их след и собьешь их с толку. К несчастью, сержант Дунгам вбил себе в голову, что все беды нагрянут с той стороны — сверху по течению реки, потому что Фронтенак выше нас; опыт говорит нам, что индейцы появляются всегда с той стороны, откуда их не ожидаешь; следовательно, надо подстерегать их в противоположной стороне. Возьми свое ружье и спустись по течению между островов, чтобы уведомить нас, нет ли опасности с этой стороны. Если же ты пройдешь несколько миль материком, особенно по Йоркскому берегу, то сведения, которые ты доставишь нам, будут еще достовернее, а следовательно, и важнее.

— Великий Змей сторожит с той стороны; а так как он очень хорошо знает пост, то вовремя уведомит нас, если там что-нибудь затевается.

— Но ведь он — индеец, а это дело требует сноровки белого человека. Лэнди будет очень благодарен тому, кто с честью выполнит это небольшое поручение.

Квартирмейстер продолжал убеждать Следопыта немедля покинуть остров; при этом поручик прибегал к всевозможным доводам, иногда противоречащим друг другу. Несмотря на всю свою доверчивость, Следопыт понял, как неосновательны рассуждения поручика; однако он не подозревал, что Мюйр пытается его удалить только для того, чтобы избавиться от соперника. После долгого разговора они расстались, затаив друг к другу недоверие.

Совещание, которое некоторое время спустя состоялось между сержантом и квартирмейстером, имело гораздо более серьезные последствия. Солдатам были отданы какие-то тайные приказания, и человек, знакомый с военными передвижениями, сразу бы понял, что подготовляется какая-то экспедиция. Как только зашло солнце, сержант, который все время был занят в так называемой гавани, вернулся в свою лачугу. Его сопровождали Кап и Следопыт. Заняв свое обычное место за ужином, он сказал, обращаясь к Мабель:

— Судя по тому, как ты распорядилась этим ужином, дочь моя, видно, что ты можешь быть здесь не бесполезна. Когда придет время, надеюсь, ты докажешь, что происходишь от людей, которые умеют встречаться лицом к лицу с неприятелем.

— Вы, верно, не потребуете, батюшка, чтобы я разыграла роль Жанны д’Арк[47] и повела в бой ваших солдат?

— Кого разыграть, дочь моя? Не знаешь ли ты, о ком это она говорит, Следопыт?

— Нет, сержант. Но что в этом? Какое мне дело до этого имени! Я невежда, не воспитан, и мне доставляет большое удовольствие слушать только звуки голоса Мабель.

— А я так знаю, — уверенно сказал Кап, — это имя морлакского корсарского судна, которое понахватало немало добычи в последнюю войну.

Мабель покраснела, увидя, как некстати сделала этот намек, превышающий исторические познания ее отца и дяди, но она не позволила себе даже улыбнуться при искреннем и простом замечании Следопыта.

— Вы, верно, хотите сказать, батюшка, что я должна стать в ряды солдат и помогать им защищать остров?

— Что же! Женщины часто совершали подобные подвиги в этой части света. Это тебе может подтвердить наш друг Следопыт, дочь моя. Смотри не испугайся, если, встав завтра утром, не найдешь нас: я должен предупредить тебя, что мы собираемся ночью отправиться в экспедицию.

— Вы, батюшка? И вы оставите меня одну с Дженни на этом острове?

— Нет, дочурка, я немного лучше знаю военные правила. Мы оставим здесь поручика Мюйра, брата Капа, капрала Мак-Наба и еще трех человек, которые будут составлять гарнизон в наше отсутствие. Дженни останется с тобой в этой хижине, а брат Кап займет мое место.

— А мистер Мюйр? — спросила Мабель почти бессознательно. Она предвидела, что это распоряжение навлечет на нее много неприятностей.

— Он будет ухаживать за тобой, если только это забавляет тебя, Мабель, потому что он юноша влюбчивый и был женат уже четыре раза; а в доказательство того, как он чтит память своих жен, поручик хочет жениться на пятой.

— Квартирмейстер уверял меня, — наивно заметил Следопыт, — что когда сердце человеческое вспахано горестью, то надо взборонить его, чтобы изгладить следы прошлого.

— «Боронить» или «пахать» — в этом разница невелика, — сказал сержант с насмешливой улыбкой. — Но пусть он выболтает Мабель все, что у него в голове, и тогда ухаживаниям его придет конец. Я очень хорошо знаю, что моя дочь не будет женой поручика Мюйра.

Это было сказано таким голосом, который ясно показывал, что сержант никогда не согласится отдать дочь свою за квартирмейстера. Мабель вздохнула, покраснела, улыбнулась едва заметно и почувствовала, что ей дурно; но, собрав все силы и скрывая волнение, она сказала довольно весело:

— Но, батюшка, мне кажется, надо прежде дождаться, чтобы мистер Мюйр изъявил свое желание быть моим мужем или, лучше сказать, иметь женой вашу дочь, а не то нам могут напомнить басню о зеленом винограде.

— Что это за басня? — спросил Следопыт. — Вы так хорошо рассказываете, расскажите же нам эту басню; я полагаю, что и сержант никогда ее не слышал.

Мабель очень мило пересказала всем известную басню о «Лисице и винограде», и во время ее рассказа Следопыт не спускал с нее глаз; лицо его сияло удовольствием.

— Таков именно язык лисицы! — воскликнул он. — Да и язык минга таков же, потому что между ними большое сходство: они одинаково вероломны и хитры. Виноград же вообще в этой стране кислый, даже для тех, которые, доросли до него. Я думаю, что мингам мой скальп кажется очень кислым!

— На то, что виноград еще зелен, дитя мое, будем жаловаться не мы, а мистер Мюйр. Ведь ты, Мабель, вероятно, никогда не захочешь выйти замуж за этого человека?

— Она! — воскликнул Кап. — Нет, нет, нет! За чудака, который к тому же не настоящий солдат, а так… полусолдат…

— Батюшка… дядюшка… я не думаю ни за кого выходить замуж. Поговорим лучше о чем-нибудь другом, если вам угодно; но если бы я подумала о замужестве, то мой выбор не пал бы на человека, который был женат уже четыре раза.

Сержант кивнул Следопыту, как бы желая сказать ему: «Видишь, как хорошо идут дела?», и потом, по желанию дочери, переменил тему разговора.

— Ни у тебя, ни у Мабель, брат Кап, — сказал он, — не будет никакой власти над этим маленьким гарнизоном, который остается на острове; но вы можете давать свои советы и оказывать большое влияние. В мое отсутствие капрал Мак-Наб останется командиром. Я старался внушить ему чувство собственного достоинства, боясь, чтобы он не слишком уступал высшему чином, то есть поручику Мюйру, не имеющему никакого права распоряжаться здесь, потому что он приехал волонтером. Смотри, брат Кап, поддерживай капрала; ведь если квартирмейстер раз заберет себе власть в этой экспедиции, так потом он, пожалуй, захочет повелевать и мною точно так же, как и Мак-Набом!

— Особенно, если Мабель посадит его на мель во время твоего отсутствия, брат Дунгам; но надеюсь, сержант, что ты оставишь под моей командой все, что находится на воде… Самые чертовские беспорядки происходят от ссоры между фельдмаршалом и адмиралом.

— Вообще, брат, капрал останется главнокомандующим… Я вам оставлю один бот на случай, если придется отсюда ретироваться. Капрала же я хорошо знаю: он добрый и храбрый солдат, человек, на которого можно положиться, если отнять у него стаканчик с ромом. Не забудьте только, что он шотландец и потому легко может подпасть под влияние квартирмейстера. Вы с Мабель будьте настороже.

— Но зачем вы оставляете нас здесь, батюшка? Я для того и приехала к вам, чтобы не разлучаться. Отчего бы мне не последовать за вами?

— Ты молодчина, Мабель, ты настоящая Дунгам; но все-таки ты должна остаться здесь. Мы завтра до рассвета покинем остров, чтобы ни один нескромный глаз не заметил, как мы выходим из гавани. Мы возьмем два больших бота, а вам оставим третий с лодочкой. Мы зайдем в тот канал, по которому разгуливают французы. Там мы, может быть, с неделю будем подстерегать их, чтобы перехватить суда, на которых они перевозят во Фронтенак различные товары для индейцев.

— Скажи, брат, есть ли у тебя все необходимые бумаги? — спросил Кап с беспокойным видом. — Ты должен знать, что захват судна в открытом море считается морским разбоем, если не имеется надлежащего документа, какой требуется от крейсера, или хоть просто патента на крейсерство.

— Я имел честь получить назначение от моего полковника и являюсь старшим сержантом пятьдесят пятого полка, — с достоинством отвечал сержант. — Этого достаточно даже для самого французского короля. А, кроме того, у меня есть письменные приказания майора Дункана.

— Но бумаг на право крейсерства нет?

— Тех, которые у меня есть, мне достаточно, брат. Чрезвычайно важно, чтобы суда, о которых я говорю, были захвачены и приведены в Освего: они нагружены ружьями, амуницией, словом, всеми предметами, с помощью которых французы заставляют своих союзников — дикарей — совершать злодеяния. Захватив снаряжение, мы расстроим их намерения и выиграем время, потому что нового они не получат до конца осени.

— Батюшка, ведь английский король тоже пользуется индейцами? — спросила Мабель с любопытством.

— Да, конечно!

— Но я не вижу никакой разницы, батюшка: французы ли, англичане ли подбивают на злодеяния туземцев. Разве это не все равно?

— Неизмеримая разница, дочь моя. Во-первых, англичане человеколюбивы и храбры, а французы жестоки и трусливы.

— И прибавь к этому, брат, они плясали бы с утра до ночи, если бы это было возможно.

— Совершенно справедливо, — серьезно подтвердил сержант.

— Но я все-таки не понимаю, батюшка, если французы поступают нехорошо, платя индейцам, чтобы они дрались с их врагами, то ведь и англичанам это не делает чести? Как вы думаете, Следопыт?

— Это правда, совершенная правда. Я никогда, не принадлежал к числу тех, которые ставят французам в вину то, что делаем мы сами. Впрочем, гораздо хуже иметь союзниками мингов, чем делаваров. Если бы это благородное племя не вымирало, я не считал бы преступлением послать их драться с нашими врагами.

После ужина сержант простился со своими гостями и остался наедине с дочерью. Мабель с радостью заметила, что отец ее на этот раз говорит с нею с нежностью, которой с самого прибытия жаждало ее сердце.

— Так матушка была со мной одинакового роста? — сказала Мабель, держа руку отца в своих руках и смотря на него со слезами на глазах. — Мне кажется, она была выше меня.

— Детям всегда это так кажется, Мабель. Привычка смотреть с уважением на отца и мать возвышает их в детских глазах. Она была одного с тобой роста.

— А какие у нее были глаза, батюшка?

— У нее были голубые глаза, кроткие и привлекательные, как твои, хотя в твоих больше живости и веселья.

— Они навсегда лишатся этого веселья, батюшка, если вы не будете заботиться о себе в этой экспедиции.

— Спасибо тебе, Мабель, гм… спасибо тебе, дитя мое; но я должен исполнить мой долг. Я желал бы, чтобы ты устроилась и вышла замуж в Освего до твоего отъезда. Я был бы гораздо спокойнее.

— Выйти замуж! Но за кого же, батюшка?

— Человека, которого я желал бы видеть твоим мужем, ты знаешь. Конечно, ты можешь найти другого, с умом более блестящим, богато расфранченного, но ты не отыщешь, друг мой, ни одного человека с таким благородным сердцем, с таким здравым умом.

— Ни одного, батюшка?

— Я не знаю ни одного. Следопыт в этом отношении, по крайней мере, не имеет себе равного.

— Но разве я обязательно должна выйти замуж? Вы одиноки, батюшка, и я хотела бы остаться при вас, заботиться о вас.

— Я знаю, что ты сделала бы это, Мабель, и не осуждаю твоих чувств: это вполне естественно. Но есть чувства еще более естественные.

— Что же может быть лучше чувства почтения к родителям?

— Любовь к мужу.

— Но у меня нет мужа, батюшка!

— Так выйди же поскорее замуж! Моя жизнь не вечна, Мабель: природа или война должны скоро положить ей предел. Ты молода, ты будешь жить долго, и тебе нужен покровитель, который бы охранял и заботился о тебе так же, как ты теперь заботишься обо мне.

— Неужели вы думаете, батюшка, — сказала Мабель, лукаво улыбаясь и перебирая своими маленькими ручками жилистые пальцы сержанта, — неужели вы думаете, что только Следопыт, только один он может быть моим мужем? Ведь он только лет на десять или на двенадцать моложе вас.

— Что за нужда? Он вел жизнь воздержанную и деятельную! Кто бы другой мог стать твоим покровителем?

Мабель не знала, на кого ей указать, потому что никто больше не делал ей предложения, хотя, может быть, у нее и были смутные надежды и желания.

— Но ведь мы говорим о Следопыте, — отвечала она, избегая этого вопроса. — Будь он моложе мне легче было бы представить его своим мужем.

— Я тебе говорю, что дело не в возрасте, а в силе и здоровье. И если принять это в расчет, то, поверь, он моложе многих молодых наших офицеров.

— Конечно, моложе поручика Мюйра. — Мабель весело засмеялась, несмотря на то, что на сердце ее лежала тяжелая забота.

— По моложавости Следопыт годился бы ему во внуки, но, кроме того, он моложе его и по летам. Сохрани тебя бог, Мабель, сделаться женой офицера, по крайней мере до тех пор, пока ты не станешь дочерью офицера.

— Уж, конечно, я никогда не буду женой офицера, если выйду замуж за Следопыта, батюшка, — сказала Мабель, лукаво смотря на сержанта.

— На королевской службе он не имеет чина, но он первый в своем деле. Я умер бы счастливым, если бы ты, Мабель, стала его женой.

— Батюшка!

— Скучно итти на битву, тяжело на сердце, как подумаешь, что, может быть, оставишь дочь без покровителя.

— О, я хотела бы облегчить ваше сердце, батюшка!

— Ты это можешь сделать, — сказал сержант, смотря на дочь с нежностью, — но я не хочу, чтобы тяжесть с моего сердца перешла на твое.

Он говорил это серьезным, но дрожащим голосом. Еще ни разу он так сильно не обнаруживал перед дочерью своей любви. На его чертах, обыкновенно суровых, отразилось душевное волнение, и никогда лицо его не было так привлекательно. Сердце дочери горело желанием успокоить отца.

— Батюшка, скажите, что должна я сделать? — воскликнула она в сильном волнении.

— Нет, Мабель, это было бы несправедливо: твои желания могут быть несходны с моими.

— У меня нет никаких желаний, и я не знаю, что вы хотите сказать. Вы говорите о моем будущем замужестве?

— Если бы я увидел тебя невестой Следопыта, если бы я знал, что ты будешь его женою, какова бы ни была моя участь, кажется, я умер бы спокойно. Но я не требую от тебя никаких обещаний, дитя мое, я не хочу тебя принуждать. Поцелуй меня, Мабель, и иди ложись спать.

Если бы сержант Дунгам решительно потребовал от Мабель обещания, которого он так желал, он встретил бы сильное сопротивление, и ему трудно было бы убедить ее. Но, предоставив дочь самой себе, он поступил гораздо благоразумнее. Великодушная Мабель чувствовала, что уступит скорее ласке, чем угрозам. В эту минуту она только и думала об отце, и горячая любовь к нему, начавшая было охлаждаться вследствие суровости сержанта, вспыхнула с новой силой. Теперь отец для нее был всем, и не было жертвы, которой бы она не принесла ради него.

— Батюшка, — сказала она, — я выйду замуж по вашему выбору.

— Нет, Мабель, ты сама должна выбрать себе мужа.

— Мне не из кого выбирать, никто не искал моей руки, кроме Следопыта и мистера Мюйра, и ни вы, ни я не поколеблемся в выборе между ними. Нет, батюшка, я выйду замуж за Следопыта, если будет вам угодно.

— Ты знаешь мой выбор, дорогая девочка! только Следопыт может сделать тебя вполне счастливой.

— Что же, если он все еще хочет жениться на мне, пусть он сделает предложение… Вы, вероятно, не захотите, чтобы дочь ваша сама или кто-нибудь другой за нее сделал ему это предложение… Нет, не нужно, чтобы кто-нибудь говорил ему об этом. Но если он еще хочет жениться на мне после всего, что я ему говорила, — я буду принадлежать ему.

— Мабель, он любит тебя так, как я любил твою мать. Когда он говорил мне о своих чувствах к тебе, он плакал, как ребенок.

— Я верю, я убедилась сама, что у него обо мне лучшее мнение, чем я заслуживаю, и я никого так не уважаю, как Следопыта, даже не исключая и вас, батюшка!

— Так и должно быть, дочь моя! Могу ли я сказать это Следопыту?

— Лучше ничего не говорить ему, батюшка! Пусть все идет само собою.

Когда Мабель говорила это, лицо ее сияло. Отцу казалось, что это — улыбка радости, но человек, лучше его разбирающийся в душевных переживаниях, нашел бы в этой улыбке что-то странное и принужденное.

— Нет, батюшка, — продолжала она, — пусть все идет само собой; но я вам дала обещание…

— И мне больше ничего не надо, Мабель! Теперь поцелуй меня. Ты — примерная дочь.

Мабель бросилась в объятия отца. Это было первый раз в ее жизни, и она, обнимая его, плакала, как ребенок. Суровое сердце старого солдата смягчилось. Но сержант тотчас же овладел собой, устыдившись своей слабости; он освободился из объятий дочери и пошел спать. Мабель, рыдая, направилась в неуютный угол, где стояла ее кровать.

Через несколько минут после этого в хижине слышалось только звучное храпение ветерана.