В полдень буря стихла так же быстро, как и началась. Вскоре Онтарио приняло свой обычный вид. Волны все еще бились о берега, но с подводных камней уже не скатывалась накипавшая пена, а валы подымались и набегали спокойнее.

Качка и противный ветер, дувший с востока, все еще мешали судну отплыть. Джаспер, принявший начальство над «Бегуном», занялся поднятием якорей.

Мабель, которой надоело долгое заточение на корабле, с завистью смотрела на берег. Она, между прочим, сказала, что с радостью побывала бы на нем. Следопыт, находившийся в эту минуту рядом с ней, уверял, что это не трудно сделать, потому что у них на палубе лежит пирога, на которой легко можно переплыть через буруны. Мабель колебалась недолго. Следопыт попросил разрешения у сержанта; тот согласился, и через минуту все было готово.

Сержант Дунгам, его дочь и Следопыт спустились в лодку. Мабель без всякой боязни расположилась посередине, сержант занял место на носу, а Следопыт, управлявший лодкой, стал на корме. Прежде чем они достигли берега, Мабель не раз раскаивалась в своей смелости; но Следопыт ободрял ее и держал себя так спокойно и хладнокровно, что, глядя на него, даже женщина не решилась бы обнаружить свой страх.

Выйдя из лодки, сержант нежно поцеловал Мабель: только тут, на твердой земле, он почувствовал, что они, наконец, в безопасности. Положив ружье на плечо, он сказал ей, что пойдет поохотиться на часок в лес.

— Следопыт останется с тобою, — прибавил он, — и я уверен, что он расскажет тебе какое-нибудь здешнее предание или одно из своих приключений с мингами.

Проводник засмеялся, обещая оберегать Мабель. Через несколько минут сержант, взобравшись на холм, исчез в лесу. Следопыт и Мабель пошли в другую сторону. Поднявшись на утесистый мыс, они достигли места, откуда открывалась обширная и необычная панорама. Утомленная Мабель села на обрыве скалы, а ее спутник, который нисколько не устал, стоял возле нее, опершись, по обыкновению, с своеобразным изяществом на свое длинное ружье. Несколько минут прошло в молчании. Место, на котором они остановились, господствовало над озером с северной стороны. Куттер отсюда казался изящной игрушкой, а лодка, лежавшая на берегу, чернела едва заметным пятнышком.

— Теперь мы очень далеко от людских жилищ! — воскликнула Мабель. — Это в самом деле граница.

— А бывают ли такие виды на берегу моря и рядом с большими городами? — с интересам спросил Следопыт.

— Не думаю.

— Перед началом войны я плавал у этих берегов, добывая звериные шкуры; я здесь уже бывал; впрочем, не на этом самом месте: мы останавливались вот там, где виден пораженный молнией дуб, повыше елового куста.

— Как можете вы, Следопыт, запомнить с такою точностью все эти мелочи?

— Это — наши дома и улицы, наши храмы и дворцы. Мне ли их не помнить? Однажды мы с Великим Змеем назначили друг другу свидание через шесть месяцев, в полдень, возле ели, а сами были от нее в трехстах милях. Если не сожгла его молния, это дерево и теперь еще, верно, стоит посреди леса, милях в пятидесяти от всех поселений. Место это замечательно по множеству бобров, которые водились там.

— И вы встретились в этом месте в назначенный час?

— Разве солнце не восходит и не заходит? Когда я пришел туда, Змей уже стоял у дерева, прислонившись к его стволу; его мокасины были в грязи и тине. Делавар попал в болото, из которого он с трудом выбрался; но, как солнце, которое утром поднимается из-за восточных гор и вечером садится за западными, так и он был верен назначенному месту и часу. Не бойтесь за Чингачгука: он никогда не обманет ни друга, ни недруга. Да, он со всеми одинаков.

— А где он теперь? Почему он не с нами?

— Он выслеживает мингов, и мне, по правде, следовало бы там быть; но человеческая слабость…

— Вы, кажется, выше всякой слабости, Следопыт! Я не видела еще человека, в котором было бы так мало слабостей, как в вас.

— Если вы разумеете под этим силу и здоровье, Мабель, то, быть может, вы и правы. Думаю, однако, что чистый воздух, деятельная жизнь и здоровая лесная пища всякого избавят от нужды в лекаре. Но и я — человек, как и другие люди… Да, я замечаю по некоторым признакам, что во мне очень много человеческих слабостей.

Мабель казалась удивленной и заинтересованной.

— Есть что-то чарующее в вашей лесной жизни, Следопыт! — воскликнула она с воодушевлением. — Я чувствую, что начинаю любить величественное безмолвие лесов и скоро стану коренной пограничной жительницей. В городах мне скучно; отец мой, вероятно, проведет остаток дней своих здесь, и я убеждена, что, оставаясь с ним, я буду счастлива и никогда не захочу возвратиться на берег океана.

— Леса никогда не безмолвны для тех, кто хочет слышать, что говорят они. Часто по целым дням я бродил в них один, не чувствуя нужды в обществе. Речи, которые ведутся там, разумны и поучительны. Нужно только понимать их.

— Я думаю, вы в одиночестве счастливее, Следопыт, чем в обществе людей?

— Я не скажу этого, я не то хотел сказать. Было время, когда в лесу я ни о ком не помышлял. Но теперь меня одолевают иные чувства; видно, природа требует своего. Все ищет себе пары, Мабель, и человек тоже.

— И вы никогда не думали жениться и разделить с кем-нибудь свою судьбу? — участливо спросила Мабель. — Мне кажется, что для полного счастья вам недостает только домашнего очага, куда бы вы могли возвращаться после своих странствований. Если б я была мужчиной, с каким удовольствием я бродила бы по этим лесам и плавала по этому прекрасному озеру!

— Я вас понимаю, Мабель, и да вознаградит вас бог за то, что вы думаете о счастье таких маленьких людей, как мы. Правда, у нас есть свои радости, но мы могли бы быть счастливее. Да, я думаю, что мы могли бы быть счастливее!..

— Счастливее? Каким же образом, Следопыт? А этот чистый воздух, этот прохладный, тенистый лес, это чудесное озеро, спокойная совесть и возможность удовлетворять все насущные потребности — разве всего этого мало для счастья?

— Каждая Живая тварь имеет свою натуру, Мабель! Человек также имеет свою натуру, — отвечал проводник, взглянув украдкой на собеседницу. — Все должны покоряться ей. Видите ли вы голубя на том берегу, где повалилось каштановое дерево?

— Вижу: он здесь, кажется, единственное живое существо, кроме нас.

— Нет, Мабель, нет! Вот летит его подруга; она была на другом берегу и скоро присоединится к нему.

— Я понимаю вас, Следопыт, — улыбаясь, сказала Мабель; она говорила с проводником спокойно, как с отцом. — Но ведь и охотник может найти себе подругу в этом диком краю. Индейские женщины добры и привязчивы, взять хотя бы жену Ароухеда: она любит своего мужа, несмотря на то, что он чаще хмурит брови, чем улыбается.

— Нет, Мабель, нет! Из этого ничего доброго не выйдет. Если бы я встретил такую женщину, как вы, и если бы она согласилась быть женою охотника и не презирала моего невежества и грубости, тогда все тяготы прошлого показались бы мне легкими прыжками лани, а будущее — солнечным сиянием.

— Такая женщина, как я? Мудрено, чтобы девушка моих лет и такая взбалмошная, как я, могла годиться в жены самому смелому из разведчиков и самому искусному на всей границе охотнику!

— Ах, Мабель, я боюсь, не смешана ли во мне натура белого с натурой краснокожего… С достоинствами, которые вы находите во мне, я, вероятно, мог бы добыть себе жену в индейском селении!

— О, без сомнения, Следопыт, вы не захотели бы иметь женой такую пустую, капризную и неопытную девушку, как я… — Она чуть не прибавила: «и такую молодую», но инстинктивное чувство деликатности удержало ее от этих слов.

— А почему же нет, Мабель? Если вы несведущи в наших пограничных делах и обычаях, то знаете лучше нас забавные истории и городские обычаи. Вы говорите, будто вы капризны; я не понимаю этого слова, и если оно значит «прекрасны», ах, Мабель, это не порок в моих глазах, и я боюсь за себя… Вы не капризны: вы слушаете так внимательно мои пустые рассказы об охоте и лесных приключениях; а опытность придет с летами. Впрочем, Мабель, я боюсь, что мужчины мало думают обо всем этом, когда замышляют жениться; так мне кажется.

— Следопыт! Ваши слова… ваш взгляд… Конечно, все это — шутка, все это не больше, как шутка…

— Мне всегда приятно быть возле вас, Мабель! Если бы я мог надеяться, что разговор наш вам так же по сердцу, как мне, я бы уснул в эту счастливую ночь спокойно, как ни разу не спал в продолжение всей минувшей недели.

Мабель замечала, что она нравится проводнику. Инстинкт уже давно подсказал ей это. Но мысль, что Следопыт хочет на ней жениться, никогда не приходила ей в голову. Не столько слова, сколько выражение его лица открыло ей в эту минуту истину. Она была поражена.

— Мы должны хорошенько понять друг друга, Следопыт, чтобы не оставалось ни одного облачка между нами. Вы так откровенны и искренни, что мне было бы грешно не отвечать вам такою же искренностью. Не правда ли, все это шутка? Вы ведь говорили только о дружбе, которую человек с вашею опытностью и характером может чувствовать к такой молодой девушке, как я?

— Мне кажется, все это очень естественно, Мабель! Да, так я думаю. Мне говорил сержант, что он то же чувствовал к вашей матушке, и такие же самые, кажется, чувства замечал я в молодых людях, которым иногда служил проводником в лесных дебрях. Да, да, все это очень естественно, и потому-то, как видно, эти чувства легко входят в душу, а на душе становится так хорошо и отрадно.

— Ваши слова меня тревожат, Следопыт. Говорите яснее или оставим этот разговор. Ведь вы не хотели сказать… вы не думали… — тут Мабель остановилась и несколько мгновений не могла произнести того, что так сильно хотелось сказать ей. Наконец, собравшись с духом и решив во что бы то ни стало узнать всю правду, она продолжала:— Не правда ли, Следопыт, у вас не было мысли о том, что вы хотите на мне жениться?

— Я хочу этого, Мабель, и вы выразили это лучше и яснее, чем я с моею лесною натурою, с моими пограничными манерами. Мы с сержантом именно так решили, будь на то ваша воля. Хотя я и не думаю, чтобы мог понравиться той, которая достойна иметь своим мужем самого лучшего человека в Америке.

Сначала на лице Мабель выразилось тяжелое чувство замешательства, потом на нем мелькнуло удивление, которое, наконец, сменилось выражением грусти.

— Мой отец! — воскликнула она. — Мой отец хочет, чтобы я стала вашей женою, Следопыт?

— Да, Мабель, он этого хочет. Он думает даже, что вы были бы этому рады, и заставил меня почти поверить себе.

— Но вы, вы сами, — вам, верно, безразлично, осуществится ли это странное желание?

— Что такое?

— Я хочу сказать, что вы говорили об этом браке только для того, чтобы доставить удовольствие батюшке, без всякого другого намерения, и, не правда ли, вы не оскорбитесь, каков бы ни был мой ответ?!

Разведчик быстро взглянул на Мабель, лицо которой покрылось живым румянцем; восторженное поклонение отражалось на открытом и благородном лице Следопыта.

— Я часто чувствовал себя счастливым, Мабель, когда после удачной охоты бродил по лесам, крепкий и здоровый, вдыхая в себя чистый горный воздух. Теперь же я вижу, что все это пустяки, все вздор в сравнении с тем, что почувствовал бы я, если бы узнал, что вы думаете обо мне немножко лучше, чем о других.

— О да, Следопыт! О вас я думаю лучше, чем о многих других. Я даже не знаю, кого бы могла сравнить с вами. Едва ли можно найти еще кого-нибудь такого прямого, правдивого, честного, мужественного и справедливого, как вы.

— Ах, Мабель! Ваши слова так сладостны, они так ободряют; сержант не ошибся, и я, стало быть, напрасно опасался!

— Следопыт, мы должны понять друг друга! Этот вопрос так серьезен и так важен… Я почитаю вас, я уважаю вас глубоко, как моего отца, но вашею женою быть не могу… Я…

Следопыт мгновенно изменился в лице, и так велика была эта перемена, что Мабель тотчас же умолкла, несмотря на сильное желание объясниться определеннее. Оба молчали несколько минут. Чувство обманутой надежды в Следопыте доходило до болезненной тоски, до нестерпимого страдания. Казалось, он задыхается; он схватился рукою за ворот, как бы желая облегчить физическую муку. Испуганная Мабель в ужасе задрожала, увидев, как судорожно сжимались его пальцы.

— Следопыт! — воскликнула она. — Я, может быть, сказала больше, сказала резче, чем хотела; все это очень возможно, и говорят, что в иных случаях женщины сами не знают, что хотят сказать. Я хочу только дать вам понять, что мы едва ли когда-нибудь сможем смотреть друг на друга, как муж и жена.

— Я не смотрю так, я и не буду так смотреть на вас, Мабель, — отвечал Следопыт сдавленным голосом, — нет, нет, я никогда не буду так смотреть на вас… ни на вас, ни на кого другого…

— Следопыт, милый Следопыт, не придавайте моим словам слишком большого значения! Такой брак был бы неблагоразумен.

— Да, он был бы неестественен, он шел бы против природы. Я так и говорил сержанту, но он мне не верил.

— Зачем я это сказала… Дайте мне вашу руку, Следопыт, мой милый, благородный Следопыт! Докажите, что в вас нет ко мне ненависти! Ради бога, взгляните на меня повеселее!

— Мабель! Мне вас ненавидеть!.. Весело смотреть на вас?.. Эх!..

— Дайте мне вашу руку, эту мужественную, эту верную руку, — обе, обе, Следопыт! Мне будет тяжело и горько, пока я не узнаю, что мы остались друзьями и что все это было только недоразумением.

— Мабель, — сказал Следопыт, смотря задумчиво в лицо благородной девушки, которая держала своими нежными, маленькими пальчиками его загоревшие жесткие руки; он засмеялся своим беззвучным смехом, в то время как сильная тоска выражалась во всех его чертах, не потерявших обычного благородства и искренности. — Мабель, в этом виноват сержант!

Он не мог больше владеть собой. Крупные слезы потекли по его щекам. Он судорожно сжал пальцами свое горло. Грудь его вздымалась, словно на нее навалилась невыносимая тяжесть.

— Следопыт! — вскричала Мабель. — Что вы хотите, чтобы я для вас сделала? Говорите… Скажите одно слово, Следопыт, улыбнитесь еще раз; одно слово, одно нежное слово, одну улыбку, что-нибудь в знак прощения!..

— Сержант в этом виноват, сержант ошибся, — сказал Следопыт, улыбаясь через силу. Мабель задрожала, увидев эту неестественную улыбку, это сочетание муки и деланной веселости. — Я это знал и говорил ему. Да, сержант ошибся…

— Если я не могу быть вашей женой, то мы можем быть друзьями! — возразила Мабель, взволнованная почти так же, как и ее спутник. — Мы можем всегда быть друзьями… мы будем друзьями.

— Я так и думал, что сержант ошибся, — сказал проводник, с трудом подавив свое волнение. — Я знал, что не могу понравиться девушке, воспитанной в городе. Лучше бы он ничего не говорил мне о своих планах, Мабель, и лучше бы вы не были со мной так ласковы и искренни. Да, это было бы лучше.

— Если я как-нибудь невольно подала вам надежду, Следопыт, то этого я не прощу себе никогда… Поверьте, я готова лучше сама страдать, чем причинять вам страдание!

— Я обманулся сам, Мабель. Теперь я это ясно вижу; постараюсь отогнать от себя эти мысли и примусь опять искать дичину и врагов, как бывало прежде. Ах, Мабель, по ложному следу пошел я с тех пор, как увидел вас!

— Но вы найдете правильный путь, вы поймете, что я не гожусь вам в жены.

— Я говорил это сержанту, но он настаивал. Я знал, что вы слишком молоды и прекрасны, не под пару человеку моих лет, который и в молодости-то был не очень красив. К тому же ваша натура не то, что моя, и хижина охотника не может быть приличным жилищем для девушки, воспитанной в городе. Если бы я был моложе и красивее, как, например, Джаспер Пресная Вода…

— При чем тут Джаспер? — прервала его нетерпеливо Мабель. — Давайте говорить о другом.

— Джаспер — славный малый, Мабель! Он красив, очень красив, — простосердечно отвечал проводник, с недоумением смотря на девушку. — Если бы я вполовину был так красив, как Джаспер…

— Перестанем говорить о Джаспере, — сказала Мабель, зарумянившись, — он, может быть, хорош во время урагана или на озере, но стоит ли он того, чтобы говорить о нем теперь?

— Я знаю, Мабель, что он лучше того, кто, вероятно, будет вашим мужем, хотя сержант и говорит, что этому не бывать.

— Кто же это будет моим мужем, Следопыт?

— Квартирмейстер, поручик Мюйр.

— Нет, Следопыт. Пусть поручик Мюйр ищет себе жену, где хочет. Мое имя не увеличит списка его жен.

— Благодарю вас, Мабель, благодарю. Я опасался, что для вас будет иметь значение его чин. Не ревность заставляет меня говорить так. Если бы вы вздумали полюбить достойного молодого человека, например Джаспера Уэстерна…

— Что вам дался этот Джаспер Уэстерн, Следопыт? Какое имеет он отношение к нашей дружбе? Поговорим лучше о вас и о том, как вы проведете нынешнюю зиму.

— Говорить обо мне, Мабель? Полно! Невелика цена была мне прежде — разве что на разведке, разве что в стычке с врагом; а теперь, когда понял я ошибку сержанта, я стою и того меньше. Что же обо мне толковать? Мне было очень приятно находиться около вас и даже воображать, что сержант не обманулся, но теперь все уже ясно. Я спущусь с Джаспером по озеру; у нас будет много работы, и, может быть, рассеются бесполезные мечты.

— И вы забудете о том, что было, вы забудете меня? Нет, вы меня не забудете, Следопыт, но вы возвратитесь к вашим прежним занятиям, к вашим лесным разведкам, и девушка, которая не достойна вас, не станет больше тревожить ваше внимание и спокойствие. Вы опять будете мечтать об охоте, о ланях, о бобрах.

— Увы, Мабель, я не хочу больше мечтать. До встречи с вами я мог еще грезить о лесной разведке, о погоне за ирокезами, о схватках, засадах, боях. Но с тех пор, как я узнал вас, ничто не привлекает меня. Не те сны снятся мне теперь! В последнюю ночь там, в гарнизоне, мне снилось, что в кленовой роще стоит моя хижина, и под каждым деревом — Мабель Дунгам, а птицы пели так, что олень и тот остановился, заслушавшись их. Я выстрелил в него, но мой «оленебой» дал осечку, и олень засмеялся мне в лицо, весело, как молодая девушка.

— Перестанем говорить об этом, Следопыт! — сказала Мабель, утирая слезы. Его откровенность, которая показывала, как сильно он любит ее, глубоко взволновала девушку. — Теперь пойдемте навстречу отцу; он должен быть близко, потому что я слышала невдалеке выстрел.

— Сержант ошибся. Конечно, он ошибся. Можно ли соединять горлицу с волком?

— Вот и батюшка! — воскликнула Мабель, принимая веселый и довольный вид. — Следопыт, друзья должны хранить свои тайны, не правда ли?

Затем последовало молчание; послышался треск сухих ветвей, и они вскоре увидели сержанта, который вышел из леса и начал подыматься на холм. Подойдя ближе, он взглянул на Следопыта, потом на дочь и сказал ей:

— Мабель, моя милая, ты молода и легка, поди-ка, подними птицу, которую я убил. Она упала в сосновый куст вот там, на опушке, у берега. Видишь, Джаспер подает сигнал к отплытию; ты уж сюда не подымайся, мы сами сойдем к тебе на берег.

Мабель послушалась и легкими шагами сбежала с горы. Но лишь только деревья скрыли ее от глаз отца и проводника, она прислонилась к стволу и горько заплакала. Сержант следил за нею до тех пор, пока она не исчезла, потом обратился к своему товарищу с дружеской улыбкой.

— Она так же легка, как и мать ее; есть в ней немножко и отцовской силы, — сказал он. — Я даже думаю, что мать была не так красива, как дочь; впрочем, Дунгамы вообще, как мужчины, так и женщины, всегда были красивы. Ну, Следопыт, надеюсь, что ты не упустил случая и все ясно высказал? В этих делах женщины любят откровенность.

— Думаю, что я и Мабель, наконец, поняли друг друга, сержант, — отвечал Следопыт, смотря в сторону, чтобы не встретиться глазами с другом.

— Тем лучше. Есть люди, которые воображают, что неопределенность придает особую прелесть любви; я же принадлежу к тем, которые считают, что чем яснее говорит язык, тем легче понимает ум. Была ли удивлена Мабель?

— Боюсь, что да, сержант… Боюсь, что для нее это было неожиданностью.

— Ну, так что же? Ведь неожиданности в любви — то же, что засады на войне. Застигнуть женщину врасплох так же легко, как напасть нечаянно на неприятеля. Мабель ведь не обратилась в бегство, мой достойный друг?

— Нет, сержант, она не пыталась убежать, это я могу сказать по чистой совести.

— Надеюсь, что она не выказала большого нетерпения? Мать ее была осторожна и целый месяц жеманилась… А все-таки откровенность — хорошая черта как в женщине, так и в мужчине.

— Да, да, но также и рассудительность.

— Нельзя ожидать большой рассудительности от девятнадцатилетней девушки: это придет в свое время. Вот для нас такая ошибка была бы непростительна.

Пока сержант говорил, выражение лица Следопыта изменялось несколько раз, хотя он уже успел вернуть себе обычное самообладание. Он то поднимал, то опускал глаза, на лице его можно было прочесть странное сочетание душевной боли с веселостью, которое так странно поразило Мабель.

— Ты правду говоришь, Сержант: для такого человека, как ты, ошибка — большое дело.

— Ты сам скажешь, как откровенна и искренна Мабель, — дай только срок!

— Ах, сержант!

— Человек с такими достоинствами, как ты, и на скалу произведет впечатление, дай только ему срок.

— Сержант Дунгам, мы старые товарищи, во многих походах были вместе и столько раз помогали друг другу, что можем говорить откровенно. С чего ты взял, что такая девушка, как Мабель, может питать склонность к такому неотесанному человеку, как я?

— Как с чего, друг любезный? Причин было множество, и очень основательных причин: например, оказанные нами друг другу услуги; наши походы, о которых ты сейчас вспомнил… Да, наконец, ты — мой испытанный и верный товарищ.

— Все это хорошо для нас с тобой, сержант, но это нисколько не касается твоей милой дочери. Она может подумать, что походы, о которых мы сейчас говорили, только огрубили мои черты, которые прежде были, может быть, немного приятнее. Вряд ли можно приобрести любовь девушки старой дружбой с отцом. Только сходные по характеру люди способны полюбить друг друга, а мой характер, мои привычки совсем не похожи на привычки Мабель Дунгам.

— Ты по-прежнему скромничаешь, Следопыт, а таким путем не добиться любви девушки. Скромность хороша в рекруте, но чорт бы ее побрал, если она овладеет настоящим солдатом или влюбленным. Старайся отделаться от своей скромности, если хочешь победить сердце женщины.

— Пусть Мабель следует своему влечению, сержант! Она молода, у нее еще ничего нет на сердце, и я не хочу хотя бы легкой пушинкой отяготить ее душу, полную радости и счастья!

— Ты с ней откровенно говорил? — спросил сержант отрывисто.

Следопыт был настолько правдив, что не мог ответить отрицательно на этот вопрос; но при всем том у него было столько благородства, что он старался не подвергнуть Мабель гневу отца, который порой бывал строг и раздражителен.

— Мы были откровенны друг с другом, — отвечал он, — и хотя всякий желал бы прочесть что-нибудь лестное для себя в лице Мабель, я не нашел в нем того, что давало бы мне право иметь о себе высокое мнение.

— Не посмела же она отказать тебе, отказать лучшему другу своего отца! — вскричал сержант.

Следопыт отвернулся, чтобы скрыть отразившуюся на его лице скорбь, и сказал тихим, но твердым голосом:

— Мабель слишком нежна и не может отказать грубо; она не скажет сердитого слова и собаке. Впрочем, я не так спрашивал, чтобы получить решительный отказ.

— А ты рассчитывал, что моя дочь так и прыгнет к тебе на шею, даже не зная о твоих положительных намерениях? Если бы она так поступила, то не была бы дочерью своей матери и я усомнился бы в том, что она моя дочь. Дунгамы любят откровенность, да только не такого рода. Предоставь мне вести дело, Следопыт, и все будет ладно. Я нынче же вечером переговорю с дочерью от твоего имени.

— Нет, сержант, нет, я не советую тебе. Пусть это останется между мною и Мабель. Я думаю, что в конце концов мы поймем друг друга. Молодые девушки — робкие птицы; они не любят, чтобы их слишком принуждали или говорили с ними сурово.

— Я на все согласен, дружище, но только при условии, что ты мне дашь честное слово поговорить с нею ясно и без обиняков при первом удобном случае.

— Я спрошу ее, сержант, да, я спрошу ее, лишь бы ты дал мне обещание не вмешиваться в это дело. Я спрошу у Мабель, желает ли она выйти за меня, хотя бы она расхохоталась мне в лицо, слушая это предложение.

Сержант Дунгам на это охотно согласился. Он был вполне убежден, что человек, которого он сам так уважал, не может не понравиться его дочери.

Пока два друга спускались с горы к берегу, сержант старался убедить проводника, что одна только недоверчивость к самому себе помешала его полному успеху. Но Следопыт был слишком скромен от природы, к тому же он упал духом после разговора с Мабель и потому не мог согласиться с Дунгамом. Сержант привел, однако, столько доказательств, что слова его показались Следопыту не лишенными истины. Этому бесхитростному сыну природы было так отрадно думать, что Мабель может еще принадлежать ему; даже последнее объяснение с Мабель стало представляться его глазам в новом свете. Он, правда, верил не всему, что говорил сержант, но не мог отказаться от мысли, что девическая робость и неуверенность в своих чувствах заставили Мабель поступить так.

— Квартирмейстер не в милости у Мабель, — сказал Следопыт в ответ на замечание сержанта. — Она смотрит на него, как на человека, у которого было четыре или пять жен!

— Этих четырех и хватит с него. Можно жениться на двух, не оскорбляя законов нравственности и приличия, я согласен, но на четырех — непростительно.

— Мне кажется, что и один-то раз жениться это уже «обстоятельство», как говорит мистер Кап, — сказал Следопыт со своим беззвучным смехом. К нему уже начало возвращаться обычное его остроумие.

— Конечно, друг мой, и самое непреодолимое обстоятельство! Я бы тебе посоветовал навсегда остаться холостяком, если бы в жены тебе не предназначил свою дочь. Но вот и она. Тсс!.. Молчание!

— Ах, сержант, я боюсь, что ты ошибаешься!