Встреча с Ароухедом никого не удивила. Встревожились только те, кто знал, при каких обстоятельствах тускарора покинул Капа и его спутников.

Однако нелегко было выяснить, справедливы ли их подозрения. Один только Следопыт достаточно владел собой, чтобы спокойно беседовать с пленниками. Он отвел Ароухеда в сторону и довольно долго с ним толковал. Следопыт поинтересовался, почему Ароухед оставил тех, кого обязан был провожать, и что он делал все это время. Тускарора отвечал на этот вопрос со свойственной индейцу бесстрастностью. Побег свой он объяснил очень просто и правдоподобно.

Когда, по его словам, он увидел, что их убежище было открыто ирокезами, то, естественно, подумал о своем спасении и скрылся в лесу, не сомневаясь, что всякий, кому не удастся бежать, будет убит. Одним словом, он убежал, чтобы спасти свою жизнь.

— Очень хорошо, — отвечал проводник, притворяясь, что верит его объяснениям. — Мой брат поступил благоразумно; но жена моего брата последовала за ним.

— Разве жены бледнолицых не следуют за мужьями? Разве Следопыт не обернется назад, чтобы узнать, следует ли за ним женщина, которую он любит?

Тускарора видел, что его оправдание было принято, хотя и не понял, почему; он с достоинством ожидал дальнейших вопросов.

— Да, это благоразумно и естественно, — сказал Следопыт по-английски, так как всегда прибегал к этому языку, когда говорил с самим собою, — да, может быть, это естественно. Разумеется, жена должна следовать за человеком, которому поклялась в верности. Очень вероятно, что и Мабель последовала бы за сержантом, если бы он там был и ему пришлось бы отступать таким образом, и нет никакого сомнения, она последовала бы за своим мужем. Твои слова искренни, тускарора, — продолжал он, переходя на индейский язык, — твои слова искренни и справедливы; но почему брат мой так долго не был в крепости? Его друзья часто думали о нем, но не видели его.

— Если лань следует за самцом своим, разве самец не должен следовать за своей самкой? — отвечал, улыбаясь, тускарора и положил свой палец на плечо собеседника с выразительным жестом. — Жена Ароухеда следовала за ним, а Ароухед следовал за своей женой. Она потеряла дорогу и приготовляла обед в чужом вигваме.

— Я тебя понимаю. Женщина попала в руки мингов, и ты отыскивал их след?

— Следопыт так же легко увидел причину, как видит мох на деревьях. Это правда.

— А как давно выручил ты свою жену и каким образом?

— Назад тому два солнца. Июньская Роса не заставила себя ждать, когда муж шепнул ей, куда итти.

— Да, да, все это очень естественно. Но, тускарора, как добыл ты лодку и зачем ты греб к св. Лаврентию, а не к гарнизону?

— Ароухед может отличить, что принадлежит ему, что принадлежит другому. Эта лодка моя, я нашел ее на берегу, возле крепости.

«Это похоже на правду; лодка должна же принадлежать кому-нибудь, а индеец не задумается взять ее. Только вот что странно: как мы не видали ни его, ни жены его? Ведь из реки эта лодка должна была выйти прежде нас?»

Как только эта мысль пришла на ум проводнику, он опросил об этом индейца.

— Следопыт знает, что воину бывает иногда стыдно. Отец спросил бы меня о своей дочери, а я ничего не мог бы сказать ему. Я послал Июньскую Росу за лодкой, и никто не обращался с речью к женщине. Тускарорская женщина не любит говорить с чужими мужчинами.

Все это было естественно и притом соответствовало характеру и обычаям индейца. По мнению бесхитростного Следопыта, Ароухед вел себя, как должно, хотя проводник, со своим открытым характером, предпочел бы пойти к сержанту и рассказать все, как было. Впрочем, привычный к обращению с индейцами, он не находил ничего особенного в поведении Ароухеда.

— Это течет, как вода с гор, Ароухед, — отвечал он после краткого раздумья, — я должен согласиться с этим. Натура краснокожего допускает такой поступок, хотя вряд ли это было бы прилично для бледнолицего. Ты не хотел видеть, как горюет отец этой девушки?

Ароухед слегка поклонился, как бы в знак согласия.

— Еще одно пусть скажет брат мой, — продолжал Следопыт, — и больше не будет тумана между его вигвамом и крепким домом ингиза. Если брат мой развеет это облако, друзья будут смотреть на него, когда он сядет у своего огня, и он будет с ними, когда они сложат свое оружие и забудут, что они воины. Зачем нос твоей лодки смотрел к св. Лаврентию, где нет никого, кроме врагов?

— А зачем Следопыт и его друзья смотрят в ту сторону? — спросил тускарора спокойно. — Тускарора может смотреть в ту же сторону, в какую смотрит ингиз.

— Сказать правду, Ароухед, мы здесь ищем следа, то есть плывем и выполняем свой долг. Мы имеем право быть здесь, хотя и не имеем права сказать зачем.

— Ароухед видел большую лодку, а он любит смотреть в лицо Пресной Воды. Он отправлялся вечером к солнцу, возвращаясь в свой вигвам, но увидя, что Пресная Вода шел в другую сторону, повернул и сам туда же.

— Все это, может быть, справедливо, Тускарора, — и потому милости просим. Ты отведаешь нашей дичины, и потом мы расстанемся. Солнце садится позади нас, и мы идем скоро; брат мой уйдет далеко от того, что ищет, если не повернет в другую сторону.

После этого Следопыт присоединился к своим спутникам и сообщил им о результате своего допроса. Он, казалось, доверял словам Ароухеда, но считал благоразумным принять некоторые предосторожности против человека, поведение которого ему очень не нравилось.

Все остальные, кроме Джаспера, не верили ответам тускароры.

— Этого молодчика нужно засадить в оковы, брат Дунгам! — сказал Кап, когда Следопыт окончил свой рассказ. — Его нужно передать с рук на руки каптенармусу или морскому офицеру, если только такой офицер есть на пресной воде, и, как только мы достигнем пристани, предать военному суду.

— Я считаю необходимым задержать его, — отвечал сержант, но в оковах нет никакой надобности, пока он будет оставаться на куттере. Завтра поутру мы построже допросим его.

Это решение объявили Ароухеду. Индеец слушал спокойно и сосредоточенно, ничего не возражая. Он стоял поодаль внимательным, но безмолвным наблюдателем того, что происходило вокруг. «Бегун» прибавил парусов и пошел быстрее.

Наступил час вахты, когда все расходятся спать. Большинство сошло вниз, и на палубе остались только Кап, сержант, Джаспер и двое матросов. Остался и Ароухед с женою.

— Ты можешь поместить свою жену внизу, Ароухед: там о ней позаботится моя дочь, — сказал ласково сержант, собираясь спуститься в каюту. — Вон там ты найдешь парус, на котором можешь лечь спать.

— Благодарю моего отца. Тускароры не бедны. Женщина возьмет мою подстилку в лодке.

— Как хочешь, друг! Мы считаем необходимым задержать тебя, но нет никакой нужды стеснять тебя и обращаться с тобою дурно. Пошли свою сквау в лодку за подстилками, ты можешь последовать за нею и принести сюда весла. Так как на «Бегуне» большая часть людей будет спать, — прибавил сержант вполголоса, — то не худо будет, Пресная Вода, прибрать весла к рукам.

Джаспер согласился, и Ароухед с женою безмолвно повиновались распоряжению. Они спустились в лодку. Индеец начал делать жене строгий выговор. Она слушала смиренно, отложив в сторону взятую ею подстилку и ища чего-то другого, чего требовал ее муж.

— Ну, давай же руку, Ароухед, — сказал сержант, стоявший на шкафуте[38] и нетерпеливо смотревший на их движения. — Уж поздно, для того у нас, у солдат, бьют зорю, чтобы раньше ложиться и раньше вставать.

— Ароухед идет, — ответил тускарора, который в это время стоял на носу лодки.

Одним взмахом острого ножа он перерезал веревку, которой была привязана лодка, и куттер ушел вперед, оставив легкий челн позади. Ароухед мгновенно остановил движение челна. Этот маневр был исполнен так внезапно, что лодка очутилась далеко позади куттера, прежде чем сержант мог заметить это, и понеслась прочь раньше, чем он успел сообщить об этом своим товарищам.

— Круто под ветер! — закричал Джаспер, натягивая кливер собственными руками. Куттер быстро понесся к ветру, так что паруса его захлопали («ветер дул ему в лоб», как говорят моряки).

Этот маневр был проделан очень быстро и ловко, но движения индейца были еще быстрее; схватив весло, он начал грести изо всех сил. Жена ему помогала. Пирога неслась в юго-западном направлении и оставила куттер так далеко позади, что уже не боялась встречи с ним, если бы он даже повернул на другой галс. Как ни быстро летел «Бегун», как ни далеко ушел он вперед, Джаспер видел, что нужно лечь в дрейф, чтобы уклониться от своего курса. Не прошло и двух минут, как руль был положен налево и легкое судно уже лежало в дрейфе с тем, чтобы поворотить на другой галс в бейдевинд.[39]

— Он уйдет! — сказал Джаспер, определив относительное положение куттера и лодки. — Хитрый негодяй гребет на ветер, и «Бегуну» не догнать его.

— У нас есть лодка! — с юношеской живостью вскричал сержант, желая пуститься в погоню. — Спустим ее и погонимся за ними.

— Это будет бесполезно, — отвечал Джаспер. — Если бы Следопыт был на палубе, то еще можно было бы что-нибудь сделать, а сейчас бесполезно. Для того чтобы спустить лодку, надо три или четыре минуты, а этого совершенно достаточно для Ароухеда.

И Кап и сержант видели, что юноша прав, это было очевидно даже для человека, не имеющего никакого представления о мореплавании. Берег был в полумиле от них. Лодка уже скользила в береговой тени. Ясно было, что она достигнет земли прежде, чем ее преследователи успеют пройти половину этого расстояния. Конечно, им удалось бы захватить лодку, но в этом не было никакого смысла. Ароухед, вероятно, решил итти лесом вокруг озера до другого берега.

Руль был снова положен направо, и куттер, круто повернувшись вокруг кормы, пошел другим галсом, действуя как бы по инстинкту. Весь этот маневр Джаспер проделал в глубоком молчании; подчиненные его сами видели, что от них требуется, и действовали механически, подражая своему начальнику. Тем временем Кап взял сержанта за пуговицу и, отведя его к двери каюты, где никто не мог их слышать, начал излагать ему свои соображения.

— Слушай, брат Дунгам, — сказал он со зловещим выражением лица, — такого рода дело требует зрелого размышления и большой осмотрительности.

— Жизнь солдата, брат Кап, всегда требует неустанной осмотрительности. Здесь, на границе, иначе нельзя. Не то бы с нас содрали скальпы, как только мы вздумали бы задремать.

— Но я смотрю на поимку Ароухеда, как на первое «обстоятельство», а на побег его, как на второе. Джаспер Пресная Вода в ответе за это.

— Да, это точно две улики, брат. Но если побег индейца — улика против Джаспера, то поимка Ароухеда говорит в его пользу.

— Так, так, но эти два обстоятельства совсем не противоречат друг другу. Если ты послушаешься совета старого моряка, сержант, то должен сию же минуту принять меры, необходимые для безопасности судна и всех, кто на нем находится. Куттер идет теперь по шести узлов, расстояния на этой луже небольшие, и мы еще до утра очутимся во французской гавани, а до ночи — во французской тюрьме.

— Все это, может быть, справедливо, брат Кап. Но что же ты мне посоветуешь?

— По моему мнению, ты должен сию же минуту арестовать этого мистера Джаспера Пресную Воду, отослать его вниз под надзор часового и передать команду над куттером мне. Это в твоей власти, потому что судно принадлежит армии, а ты старший командир в этой экспедиции.

Сержант Дунгам больше часа обдумывал этот совет. Обыкновенно он энергично и быстро приступал к исполнению своих решений, но самое решение никогда не принимал опрометчиво. Он успел хорошо познакомиться с характером Джаспера и всегда был о нем хорошего мнения. Теперь же сержанту не давали покоя охватившие его подозрения. Он решил посоветоваться с квартирмейстером, с мнением которого должен был считаться по чину.

Когда Дунгам изложил квартирмейстеру обстоятельства дела, постаравшись при этом сгустить краски, Мюйр немедленно посоветовал передать начальство над «Бегуном» Капу и таким образом обезоружить измену. Это мнение окончательно убедило сержанта, который тотчас же привел в исполнение принятое решение.

Не входя ни в какие объяснения, сержант Дунгам просто объявил Джасперу, что признал нужным лишить его на время командования над куттером и передать управление судном своему шурину. Естественное и невольное изумление, которое обнаружил при этом молодой человек, было встречено спокойным замечанием, что военная служба часто требует тайны и что обстоятельства требуют такого распоряжения. Хотя удивление Джаспера не уменьшилось, — сержант тщательно старался скрыть свои подозрения, — но молодой человек привык к военной дисциплине; ничего не возражая, он сам объявил немногочисленному экипажу о том, что командование переходит к Капу. Тогда потребовали, чтобы и Джаспер и его помощник, которого называли лоцманом, потому что он хорошо знал озеро, спустились в каюту и не выходили бы оттуда. Только выражение лица и невольный жест Джаспера обнаружили, как сильно это на него подействовало. Однако он так хорошо умел владеть собою, что даже подозрительный Кап не мог понять, что означало выражение, мелькнувшее на его лице. Впрочем, как это всегда бывает под влиянием слепой подозрительности, Кап тотчас же истолковал и это в дурную сторону.

Джаспер и лоцман сошли вниз. Возле люка поставили часового с секретным предписанием зорко смотреть за ними, не пропускать их на палубу, а если бы они попытались выйти, уведомить об этом в ту же минуту начальника. Эти предосторожности оказались излишни: Джаспер и его помощник молча бросились на свои постели и не покидали их в продолжение целой ночи.

— Ну, теперь, сержант, — сказал Кап, увидев себя хозяином палубы, — сделай одолжение, сообщи мне, куда и как должны мы плыть, чтобы я мог держать нос куттера в нужном направлении.

— Уж я не знаю, брат Кап, — возразил Дунгам, поставленный в тупик этим вопросом. — Мы должны достигнуть стоянки на Тысяче Островов. Там мы высадимся, сменим караул и получим сведения, в соответствии с которыми и будем действовать в дальнейшем. Так слово в слово сказано в письменной инструкции.

— Но ты можешь дать мне карту или что-нибудь такое, руководствуясь чем, я мог бы определить дистанции и местоположение, иначе как же я узнаю дорогу?

— Не думаю, чтобы у Джаспера было что-нибудь подобное.

— Нет карты, сержант Дунгам?!

— Нет, брат Кап! Наши моряки плавают по этому озеру, не заглядывая в нее.

— Чорт знает, что такое! Стало быть, они настоящие дикари. Неужели ты думаешь, сержант Дунгам, что я могу найти один из Тысячи Островов, не зная ни его имени, ни положения, ни дистанции, ни курса?

— Что касается имени, брат Кап, то в нем нет нужды, потому что ни один из Тысячи Островов не имеет названия; стало быть, в этом отношении не может произойти никакой ошибки. О местоположении я ничего не могу тебе сказать, да и не думаю, чтобы нужно было его знать, лишь бы только найти дорогу. Может быть, кто-нибудь из экипажа скажет нам, куда итти.

— Погоди, сержант, погоди, пожалуйста, одну минуту, сержант Дунгам! Если уж я командую судном, то, с вашего позволения, буду командовать им, не держа военных советов с поваром или юнгой. Капитан есть капитан, он должен иметь свое мнение, пусть даже неправильное. Сам великий адмирал не мог бы поддержать свое достоинство, командуя яликом, если бы всякий раз, причаливая к земле, советовался с рулевым. Нет, милостивый государь, если мне итти ко дну, так я пойду ко дну! Но я и ко дну пойду по-морскому, с достоинством.

— Ну, брат Кап, я вовсе не имею желания итти куда-нибудь в другое место, кроме поста на Тысяче Островов.

— Ладно, ладно, сержант. Вместо того чтобы итти просить прямого и открытого совета у матроса или у кого-нибудь другого, живущего на баке, а не на шканцах, я скорее обойду все эти Тысячи Островов и буду осматривать каждый из них поодиночке, пока не найду того, который нам нужен. Но есть средство обойтись без совещания и не показать себя невеждой: я так поведу речь с этими людьми, что выведаю от них все, а у них будет высокое мнение о моей опытности… Иногда на море нам приходится смотреть в подзорную трубу, когда вовсе не на что смотреть. Я думаю, и вы в армии знаете, что всего лучше узнать что-нибудь, делая вид, что все уже знаешь. В молодости я проделал два рейса с капитаном, который вот точно таким способом добывал сведения, нужные для управления кораблем; это иногда очень полезно.

— Я знаю, что мы теперь идем по настоящему направлению, — возразил сержант, — но через несколько часов мы подойдем к мысу. Тут нужна будет большая осмотрительность.

— Позволь мне расспросить того, что у штурвала, брат, и ты увидишь, как я в несколько минут высосу из него сведения.

Кап и сержант отправились на корму и подошли к рулевому. Кап принял беззаботный и спокойный вид, как человек, вполне уверенный в себе.

— Славный ветерок, любезный! — заметил Кап, как будто мимоходом, с той снисходительностью, которую иногда выказывает офицер на борту корабля в разговоре с любимым матросом. — Конечно, у вас каждую ночь дует таким манером береговой ветерок?

— Да, сэр, в это время года, — ответил матрос, прикоснувшись к своей шляпе в знак уважения к новому начальнику и родственнику сержанта Дунгама.

— У Тысячи Островов, должно быть, то же самое; ветер не переменится, хотя мы будем окружены со всех сторон землей.

— Как подвинемся дальше на восток, сэр, ветер, вероятно, переменится, потому что не будет поддувать с берега.

— Да! Да! Вот, что значит ваша пресная вода! В ней уж всегда что-нибудь да есть противоестественное. Например, между островами Западной Индии ты всегда уверен, что будешь иметь и береговой и морской ветер; в этом отношении там нет разницы, а здесь, на этой луже, разумеется, надобно различать это. Конечно, мой милый, ты все знаешь об этой Тысяче Островов?

— Бог с вами, мистер Кап! Да кто же о них что-нибудь знает? Перед ними становятся в тупик самые старые моряки Онтарио, а мы их и назвать-то не умеем. К тому же большая часть из них вовсе не имеет имен.

— Послушай-ка, Джон! Тебя зовут, кажется, Джон?

— Нет, сэр, меня зовут Роберт!

— Да, Роберт, это почти одно и то же: Джек или Боб — для нас это безразлично. Послушай-ка, Боб, ведь там… то есть там, куда мы идем, есть хорошая якорная стоянка?

— Господь с вами, сэр, я знаю об этом не больше какого-нибудь минга или солдата пятьдесят пятого полка.

— Да разве вы там не бросали якоря?

— Никогда, сэр. Мистер Пресная, Вода всегда пришвартовывается к берегу.

— Но, приближаясь к городу, вы, конечно, берете лот и намазываете его салом?

— Сало, да еще и город! Боже мой, мистер Кап! Здесь столько же городов, сколько на вашем подбородке, и вполовину меньше сала.

Сержант криво усмехнулся, но шурин его не заметил этой усмешки.

— Как! Нет ни колокольни, ни маяка, ни крепости! Однако! Да ведь есть же там, по крайней мере, гарнизон?

— Спросите сержанта Дунгама, сэр, если хотите об этом узнать. Весь гарнизон на борту «Бегуна».

— Но как войдешь в острова, Боб, какой канал, по-твоему, лучше? Тот, по которому вы шли в последний раз?.. а? Ну… или… или другой?

— Не могу сказать, сэр, я не знаю ни того, ни другого.

— Да ведь ты, любезный, я думаю, не спишь у штурвала?

— У штурвала не сплю, сэр, а сплю внизу на своей койке. Пресная Вода посылает нас вниз — и солдат и всех — и оставляет только лоцмана, а мы вовсе не знаем дороги, как будто никогда там и не бывали. Это он всегда делает и на обратном пути. И, хоть убейте, я ничего не могу сказать ни о канале, ни о том, какого курса нужно держаться, подходя к островам. Кроме Джаспера и лоцмана об этом никто не знает.

— Вот тебе еще «обстоятельство», сержант! — сказал Кап, отводя своего зятя немного в сторону. — Здесь и выкачивать нечего: не успеешь взяться за ручку насоса, как из него и польется невежество. Как же, чорт возьми, найду я теперь дорогу?

— Да, брат Кап. Легче задать такой вопрос, чем ответить на него. Нельзя ли как-нибудь узнать это по правилам навигации? Я думал, что для вас, моряков соленой воды, ничего не стоит такая малость. Я часто читал о том, как они открывали острова.

— Это верно, брат, это верно; но это открытие было бы величайшим из всех, потому что мы открыли бы не один остров, а целую тысячу. Урони иголку на палубу, я найду ее, как у меня ни стары глаза, но я очень сомневаюсь, смогу ли я ее найти в стоге сена.

— Однако вот озерные матросы умеют находить места, какие нужно.

— Если я понял тебя, сержант, — этот пост или блокгауз находится в потаенном месте.

— Во всяком случае, приняты все меры предосторожности, чтобы положение его оставалось тайной для неприятеля.

— И ты надеешься, что я, вовсе не знакомый с вашим озером, отыщу этот пост без карты, курса, дистанции, широты, долготы, без лота, да, чорт побери, и без сала? Позволь мне спросить тебя, не думаешь ли ты, что моряки руководствуются чутьем, как собаки Следопыта?

— Однако, брат, нельзя ли что-нибудь узнать от этого молодца, что у руля? Я не думаю, чтобы он был так невежественен, как хочет казаться.

— Гм! Это что-то походит на новое «обстоятельство». Дело начинает так наполняться «обстоятельствами», что не знаешь, право, куда ступить. Но мы сейчас узнаем, какими сведениями располагает этот малый.

Кап и сержант возвратились к штурвалу, и моряк возобновил свой допрос.

— Случалось ли тебе слышать о широте и долготе того острова? — спросил он.

— Что такое, сэр?

— О широте или долготе, о том или о другом — мне все равно, ведь я тебя спрашиваю, любезный, чтобы узнать, какое образование получают молодые люди на этой луже.

— Я не знаю ни того, ни другого, сэр; мне никогда не приходилось слышать о том, о чем вы говорите.

— Так вы не знаете, что такое широта?

— Нет, сэр, — возразил матрос в раздумье, — хотя, кажется, это французское название верхних озер.

Кап даже присвистнул с досады.

— Французское название верхних озер! Слушай, молодец, знаешь ли ты, что такое долгота?

— Кажется, знаю, сэр! Должно быть, это пять футов шесть дюймов — по уставу рост солдата королевской службы.

— Вот тебе и долгота, сержант, уж чего лучше! Да имеешь ли ты хоть какое-нибудь представление о градусах, минутах и секундах?

— Да, сэр, чины я знаю лучше, а минуты и секунды — это короткие и длинные линии лага. Это мы уже хорошо знаем, не хуже тех, которые, плавают по соленой воде.

— Проклятье, брат Дунгам! Сама вера не прошла бы по этому озеру, хоть и говорят, что она двигает горами. Тут уж и опытность нисколько не поможет. Ладно, любезный, ты понимаешь, что такое азимут[40]? Умеешь ты определять расстояние и владеть компасом?

— Насчет азимута, сэр, ничего не могу сказать. Расстояние же мы все знаем — немудрено отмерить от точки до точки. Что же касается компаса, то я не уступлю в этом любому адмиралу во флоте его величества: норд, норд к осту, норд-норд-ост, норд-ост к норду, норд-ост; норд-ост к осту, ост-норд-ост, ост к норд-осту…

— Довольно, довольно! Ты выведешь корабль из-под ветра, если будешь продолжать таким образом. Я ясно вижу, сержант, — продолжал Кап, отходя опять в сторону и понижая голос, — нечего и ожидать от этого парня. Я буду еще часа два итти этим галсом[41], потом мы ляжем в дрейф и бросим лот, а там уже будем сообразоваться с обстоятельствами.

Сержант, который был, как говорится, человеком покладистым, не возражал против этого; по мере того как надвигалась ночь, ветер ослабевал.

Куттер спокойно скользил по воде, и сержант, подостлав себе на палубе парус, скоро забылся глубоким солдатским сном. Кап продолжал расхаживать по палубе; его железная натура побеждала усталость, и он во всю ночь не смыкал глаз.

Уже давно было утро, когда Дунгам проснулся. Встав на ноги и осмотревшись кругом, он громко вскрикнул от удивления, — громче, чем подобало человеку его характера и выдержки. Он увидел, что погода совершенно переменилась: застилая все вокруг, надвигался туман. Видно было не дальше мили, озеро бушевало и пенилось, и «Бегун» лежал в дрейфе. Несколько слов зятя объяснили ему тайну этих внезапных перемен.

По словам Капа, ветер около полуночи сменился штилем[42] — именно в ту самую минуту, когда он думал лечь в дрейф, чтобы бросить лот, так как вдали уже показались острова. В час пополуночи ветер, сопровождаемый мелким дождем, начал дуть с норд-оста, и Кап взял курс на норд-вест, зная, что нью-йоркский берег на противоположной стороне. В половине второго он принужден был взять риф у фока, а потом у грота[43]; в два часа он взял по второму рифу, а в половине третьего — остальные и лег в дрейф.

— Надо признаться, что куттер ведет себя хорошо, сержант, — прибавил старый моряк, — ветер дует с силою сорока двух пушек. Я никак не думал, что над этой лужей пресной воды могут быть такие сильные порывы ветра. Впрочем, это меня нисколько не беспокоит. Это придает более естественный вид вашему озеру и… — тут он выплюнул с омерзением несколько капель пены, попавшей ему в рот, — и если бы эта проклятая вода стала хоть немножечко соленой, то здесь было бы очень недурно.

— Давно ли ты идешь по этому направлению, брат Кап? — осведомился благоразумный вояка. — И быстро ли мы идем?

— Да уже часа два или три, как мы идем этим курсом, и два часа куттер бежал, точно невзнузданный конь. О, теперь мы на открытом месте! Признаюсь, не желая столкнуться с повстречавшимися нам островками, хотя они у нас были по ветру, я сам стал у руля и отвел куттер на милю или на две в сторону; теперь мы у них под ветром, ручаюсь! Да, говорю я, под ветром, хоть иногда и желательно быть по ветру у острова или даже у полудюжины островов; но когда их тысяча, то лучше всего тотчас же уклониться и скользнуть как можно скорее к ним под ветер. Нет, нет, они вон там, в тумане. И пусть себе там остаются. Чарльз Кап о них мало заботится!

— Северный берег лежит теперь от нас миль на пять или на шесть, брат Кап; к тому же я знаю, что с этой стороны есть широкая бухта, и потому не худо бы посоветоваться с кем-нибудь из экипажа относительно теперешнего нашего положения, не то придется освободить Джаспера и поручить ему отвести нас обратно в Освего. Ведь совершенно невозможно добраться до поста, когда ветер дует нам прямо в лоб.

— Некоторые важные причины, составляющие основание навигации, восстают против твоих предложений. Во-первых, признание командиров своего невежества расстроило бы дисциплину… Ты трясешь головою, я понимаю, но ничто так не расстраивает дисциплины, как признание в невежестве. Я знал одного капитана, который целую неделю шел по ложному курсу для того только, чтобы не сознаться в ошибке, и ты себе представить не можешь, какое уважение приобрел он среди своих подчиненных именно потому, что они не понимали его.

— Это можно делать на соленой воде, брат Кап, но едва ли на пресной. Я лучше выпущу Джаспера из-под ареста, чем подвергнусь опасности быть выброшенным со всею моей командою на берег Канады.

— И очутишься на рейде во Фронтенаке! Нет, сержант, «Бегун» в хороших руках и научился кое-чему в мореходном искусстве. Мы теперь на открытом месте, и при таком ветре только сумасшедший решится подъехать к берегу. Я буду поворачивать на другой галс с каждой вахтой, и тогда мы избежим всякой опасности, кроме дрейфа; но при таком легком и низком судне дрейф не страшен. Предоставь мне действовать, сержант, и я ручаюсь тебе именем Чарльза Капа, что все пойдет хорошо.

Сержант Дунгам принужден был уступить. Он вполне доверял мореходным познаниям своего шурина, надеялся, что он всерьез займется куттером и вполне оправдает доброе о себе мнение. К тому же сержант чувствовал, что возвратиться в крепость, не достигнув поста, значило бы уронить себя в общем мнении; на его место назначили бы другого, чином постарше.