Отплытие такого небольшого отряда не требовало больших хлопот. Весь отряд, находившийся под командою сержанта Дунгама, состоял из десяти солдат и двух унтер-офицеров. Впрочем, скоро стало известно, что поручик Мюйр также примет участие в экспедиции; но он отправлялся лишь в качестве волонтера. Должность квартирмейстера, как было условлено между ним и его начальником, служила для этого достаточным предлогом. Кроме того, с отрядом отправлялись Следопыт и Кап, не считая Джаспера с его подчиненными, из которых один был малолетний. Всего было двадцать мужчин, в том числе четырнадцатилетний мальчик, и две женщины: Мабель и жена одного солдата.

Сержант Дунгам, разместив свою команду в большой шлюпке, вернулся на берег, чтобы получить последние приказания и захватить своего шурина и дочь. Показав Капу лодку, предназначенную для него и для Мабель, сержант поднялся на возвышение, чтобы поговорить с Лэнди. Майор стоял на бастионе.

Уже почти совсем стемнело, когда Мабель села в шлюпку. Пассажиры садились в лодку прямо с берега озера, потому что не было ни малейшего прибоя и вода была тиха, как в пруде. Когда лодка отчалила, Мабель почти не чувствовала, что находится на поверхности такого огромного озера. Несколько взмахов весел, и шлюпка причалила к борту куттера.

Джаспер встретил своих пассажиров, и так как палуба «Бегуна» подымалась не больше чем на два-три фута над водою, то взобраться на борт было нетрудно. Молодой человек проводил Мабель и жену солдата в отведенное для них помещение.

Мабель, осмотрев свою каюту, которая была удобна и красива, не могла удержаться от приятной мысли, что именно для нее Джаспер приготовил все так заботливо. Вскоре она снова поднялась на палубу. Там все было в движении. Люди бегали из стороны в сторону со своими котомками и пожитками, но привычка к дисциплине скоро все привела в порядок. Наступившая на куттере тишина таила в себе что-то торжественное. Невольно приходила мысль о предстоящих приключениях, которые могли окончиться плохо.

Темнота уже начинала окутывать предметы на берегу. Скоро стали показываться одна за другою звезды. Мабель, сидевшая на палубе, чувствовала и успокоение и в то же время какую-то тревогу. Следопыт стоял возле нее, по обыкновению опираясь на свое длинное ружье; Мабель показалось, несмотря на сгущавшийся мрак, что лицо его было особенно задумчиво.

— Для вас, Следопыт, такая экспедиция не новость, — сказала она, — но меня удивляет молчаливость и озабоченность всех окружающих.

— Вас это удивляет потому, что вы не знаете, что такое война с индейцами. Солдаты нашей милиции сильны на словах и слабы на деле; но солдат, который часто встречался с мингами, знает, как полезно держать свой язык на привязи. В лесах молчаливое войско вдвое сильнее, а болтливое — вдвое слабее.

— Но мы ведь — не армия и мы не в лесу. Можно ли на «Бегуне» опасаться мингов?

— Спросите Джаспера, за что ему дали командование этим куттером, и вы получите ответ на ваш вопрос. Никто не может считать себя в безопасности от мингов, если не знает их настоящей натуры или, зная, не действует, соображаясь со своим знанием. Спросите, повторяю, у Джаспера, как он стал командиром этого куттера…

— А как же он стал командиром? — спросила Мабель с живостью и участием, порадовавшими ее простосердечного собеседника, которому ничто не доставляло такого удовольствия, как сказать что-нибудь в пользу друга. — В его возрасте достигнуть такого положения — большая честь.

— Это правда, но он заслужил его. Он заслужил даже большего. Командование фрегатом и то не вполне бы наградило его за то мужество и хладнокровие, которые он выказал. Фрегата было бы ему мало, говорю я, если бы только фрегаты плавали на Онтарио.

— Но вы еще не сказали мне, за что Джаспер получил командование этим куттером.

— Это длинная история, Мабель, и ваш отец, сержант, может лучше меня рассказать об этом. Он видел сам, а меня тогда не было… Я был далеко, на разведке. По правде говоря, Джаспер — плохой рассказчик. Часто слышал я, как его расспрашивали об этом деле, и никогда не мог он рассказать толком, хотя всем известно, что это было славное дело. Нет, нет, Джаспер — плохой рассказчик, в этом сознаются его лучшие друзья. «Бегун» попал бы в руки французов и мингов, если бы Джаспер не спас его таким маневром, на который мог отважиться только человек с быстрым умом и бестрепетным сердцем. Сержант расскажет это лучше меня. Мне бы хотелось, чтобы вы опросили его как-нибудь на досуге. Джаспера же нечего мучить. Парень испортит все дело: он вовсе не умеет рассказывать.

Мабель решила про себя в ту же ночь расспросить отца об этом деле; ей хотелось услышать похвалу тому, кто был плохим историком своих подвигов.

— Останется ли при нас «Бегун», когда мы достигнем острова, — спросила она, подумав с минуту о том, уместен ли такой вопрос, — или мы будем предоставлены самим себе?

— Смотря по обстоятельствам. Джаспер не оставляет своего куттера праздным, когда есть какое-нибудь дело. Но меня совсем почти не влечет к воде и к кораблям, исключая разве те случаи, когда я в лодке на порогах или водопадах, и потому не мне судить об этом. Я только уверен, что все пойдет хорошо при Джаспере, который такой же мастер находить следы на Онтарио, как делавар на суше.

— А почему, Следопыт, с нами нет нашего делавара, Великого Змея?

— Лучше вы спросили бы: отчего ты здесь, Следопыт? Змей на своем месте, а я на своем; он отправился с двумя или тремя товарищами на разведку по берегу и присоединится к нам на островах, чтобы передать сведения, какие ему удастся собрать. Змей хорошо знает свое дело и не забывает о тыле, когда идет навстречу неприятелю.

— Так вы думаете, что мы там встретимся лицом к лицу с врагами? — спросила Мабель улыбаясь. Она впервые почувствовала легкую тревогу при мысли об опасностях экспедиции. — Стало быть, нужно ожидать стычки?

— Если будет стычка, Мабель, то найдутся люди, которые с радостью станут между вами и опасностью. Пусть страх перед сражением не помешает вам нынче уснуть спокойно.

— Я чувствую себя еще бодрее здесь, среди лесов, чем в городе.

— Вы очень похожи на свою мать, Мабель. «Следопыт, — говорил мне сержант, — ты увидишь, что дочь моя во всем похожа на свою мать. Она не плакса, не слабонервная девушка; она не будет кричать и расстраивать человека, когда ему нужны все силы. Нет, она будет ободрять своего мужа и поддерживать в нем храбрость среди опасностей». Вот что он говорил мне, а я еще не видал тогда вашего лица…

— А для чего отец мой говорил вам это, Следопыт? — спросила девушка. — Может быть, он думал, что вы будете обо мне лучшего мнения, если узнаете, что я не такая слабая трусиха, какими любят казаться многие женщины?

Следопыта очень смутил этот вопрос. Какой-то инстинкт, в котором он и сам толком не мог разобраться, говорил ему, что открыть прямо истину было бы неуместно. Скрывать же ее он не мог. Вот почему он невольно стал отвечать с недомолвками.

— Надо вам знать, Мабель, — сказал он, — что мы с сержантом старые друзья; во многих сражениях, в кровопролитных, жестоких сражениях мы с ним бились рука об руку, или, если уж говорить как следует, то не совсем рука об руку: я несколько впереди, как и прилично искателю следов, не состоящему на регулярной службе, а ваш отец — перед фронтом своих солдат, как подобает сержанту королевской армии. Мы, действующие налетом, тотчас забываем о битве, лишь только замолкнут ружья, и ночью у костра или в походе разговариваем о том, что нам дороже всего — точно так же, как вы, молодые девушки, разговариваете о своих задушевных мыслях, когда собираетесь вместе, чтобы посмеяться и поболтать. Нет ничего мудреного в том, что сержант, имея такую дочь, как вы, любит ее больше всего на свете и говорит о ней больше, чем о чем-либо другом. А у меня нет ни дочери, ни сестры, ни матери, ни родни, ни близких, мне некого любить, кроме делавара, и потому я охотно слушал его… и полюбил вас, Мабель, прежде, чем увидел; да, да, Мабель, полюбил, потому что так много слышал о вас…

— А теперь, когда вы увидели меня? — спросила девушка, улыбаясь непринужденно и доверчиво. Слова Следопыта она приняла за выражение отцовской или братской привязанности. — Теперь вы, вероятно, поняли, как неблагоразумно чувствовать дружбу к тому, которого знаешь только за глаза?

— Не дружбу, нет, не дружбу, Мабель, я чувствую к вам. Я друг делаваров и был их другом с самого детства, но мои чувства к ним, к самому лучшему из них, совсем не те, что родились во мне к вам при рассказах сержанта, совсем не те, что во мне теперь, когда я знаю вас ближе. Иногда мне приходит в голову, что человеку, постоянно занятому обязанностями проводника, разведчика и даже солдата, нехорошо питать дружбу к женщине, и особенно к молодой женщине; это может ослабить в нем дух предприимчивости и отвлечь от обычных занятий.

— Вы, конечно, не хотите сказать, Следопыт, что дружба к девушке может уменьшить вашу храбрость и заставить вас не так охотно встречаться с французами?

— Нет, нет, если бы, например, вы были в опасности, я боялся бы только того, чтобы моя смелость не дошла до безумия. Но до тех пор, пока мы не были с вами так хорошо знакомы, — теперь я могу это сказать, — я любил думать о моих разведках, о моих походах, о засадах, о битвах и других приключениях; а теперь все это уже меня не занимает. Я как-то больше думаю о казармах, о вечерних беседах, обо всем том, что не имеет никакой связи с враждой и кровопролитием. Я слышу звонкий женский смех и веселые нежные голоса, вижу милые лица, привлекательные манеры. Я иногда говорю сержанту, что он и дочь его испортят лучшего и самого опытного разведчика на границе.

— Совсем нет, Следопыт, они будут стараться, чтобы тот, кто уже и без того так опытен в своем деле, сделался еще совершеннее. Вы не знаете нас, если думаете, что мы хотели бы видеть в вас какую-нибудь перемену. Будьте таким, какой вы есть: неустрашимым, сведущим, достойным полного доверия проводником, правдивым и честным, — и ни отец мой, ни я никогда не перестанем думать о вас так, как думаем сейчас.

Было уже совсем темно, и Мабель не могла видеть по выражению лица Следопыта, что происходило в его душе. Но она смотрела на него, она говорила с ним пылко и откровенно. Это еще более убеждало в том, что слова ее искренни и что она не чувствует ни малейшего смущения. Правда, лицо ее оживилось, но пульс ее бился по-прежнему ровно. В ней нельзя было заметить того волнения, которое неразлучно с пробуждением любви.

Следопыт был слишком неопытен и не понимал подобных различий; непосредственность и сила ее слов ободрили его. Он не хотел или, лучше сказать, не мог больше говорить и отошел в сторону. Опершись на ружье, он минут десять в глубоком молчании смотрел на звезды.

А в это время майор Лэнди и сержант разговаривали на крепостном бастионе.

— Осмотрели ли вы солдатские ранцы? — спросил майор Дункан, взглянув на представленный ему сержантом рапорт, которого он в темноте не мог прочесть.

— Так точно, ваша честь, все в порядке.

— Амуниция, оружие?

— Все как следует, майор Дункан, хоть сейчас в дело.

— Вы взяли с собой надежных людей?

— Всех без исключения, сэр. Лучших нельзя найти во всем полку.

— Вам нужны лучшие солдаты, сержант. Мы делали эту попытку уже три раза под начальством трех наших прапорщиков, которые заверяли меня в полном успехе, и, несмотря на это, она не удавалась. Я не хотел бы совершенно забросить план, стоивший стольких забот и издержек; но уж это, конечно, последняя попытка, и успех ее будет зависеть преимущественно от вас и Следопыта.

— Вы можете положиться на обоих, майор Дункан. Следопыт ни в чем не дает промаха.

— На него можно положиться вполне. Это необыкновенный человек, Дунгам. Я долго не мог его понять. Теперь же я его хорошо знаю и уважаю больше многих генералов на службе его величества.

— Надеюсь, сэр, что вы одобрите задуманный мною брак Следопыта с моею дочерью?

— Насчет этого, сержант, подождем, что скажет время, — возразил Лэнди улыбаясь, хотя в темноте Дунгам не мог заметить этой улыбки. — Одной женщиной часто труднее управлять, чем целым полком. А, кстати, знаешь ли, что квартирмейстер, который тоже метит к тебе в зятья, отправляется вместе с вами? Надеюсь, ты доставишь и ему возможность заслужить благосклонность твоей дочери?

— Если бы его чин не обязывал меня к этому, то достаточно было бы только вашего желания, сэр.

— Спасибо, сержант. Ты понимаешь меня: я только прошу, чтобы ты дал возможность Деви Мюйру действовать свободно, не оказывая ему предпочтения. В любви, как и на войне, человек должен быть обязан победой самому себе… Вы, конечно, как следует рассчитали рационы?

— Я отвечаю за это, майор; впрочем, если бы и не так, то мы все-таки не будем испытывать недостатка в пище с двумя такими охотниками, как Следопыт и Змей.

— Скажи-ка мне, ты не сомневаешься в искусстве этого Джаспера Eau douce?[31]

— Мальчик доказал его, сэр, и в состоянии выполнить все, чего мы от него ожидаем.

— Он носит французское имя и провел половину своего детства во французских колониях. Нет ли в его жилах французской крови, сержант?

— Ни одной капли, ваша честь. Отец Джаспера был моим старым товарищем.

— А почему он так долго жил среди французов? Откуда у него это прозвище — Eau douce? Я слыхал также, что он говорит на языке Канады?

— Все это легко объяснить, майор Дункан. Ребенок был оставлен под надзором английского моряка, участвовавшего в прежней войне, и полюбил воду, как утка. Вашей чести известно, что на нашем берегу Онтарио, собственно, нет гавани; поэтому-то Джаспер, естественно, и провел большую часть времени на другом берегу, где французы еще лет пять-десять тому назад завели суда; там он незаметно и выучился их языку. Прозвище же дали ему канадские индейцы.

— Однако французский учитель — плохой наставник для британского моряка.

— Извините, сэр, Джаспер Пресная Вода выучился своему искусству у коренного английского моряка, у человека, который плавал под королевским флагом и превосходно знал свое дело.

— Правду сказать, этот Джаспер ведет себя хорошо, и с тех пор, как я поручил ему командование «Бегуном», никто не мог вести себя благороднее и лучше…

— И храбрее, майор Дункан. Мне жаль, сэр, что вы как будто сомневаетесь в верности Джаспера.

— Обязанность солдата, которому поручено охранять такой отдаленный и важный пост, как этот, — никогда не ослаблять своей бдительности, Дунгам. Нельзя смотреть сквозь пальцы на то, что может принести нам вред.

— Я уверен, майор, что если вы удостоили меня чести командовать этой экспедицией, то не сочтете меня недостойным вашего доверия и сообщите мне причины, заставляющие вас сомневаться в Джаспере.

— Одно известие, полученное мною, поколебало все мои прежние мнения. Я недавно получил письмо от неизвестного, в котором мне советуют остерегаться Джаспера Уэстерна или Джаспера Пресной Воды, как называют его; прибавляют еще, что он продался врагу, и обещают обо всем уведомить меня гораздо подробнее и точнее.

— В военное время, сэр, не стоит обращать внимание на письма без подписей.

— Так же, как и в мирное время, Дунгам. Никто хуже меня не думает о сочинителях анонимных писем: это просто доказательство трусости, низости и подлости; часто это свидетельствует о вероломстве и о других пороках. Но в военном деле на все приходится смотреть иначе. К тому же мне указывают на несколько подозрительных случаев.

— Можно ли рассказать о них подчиненному, ваша честь?

— Да, если ему доверяют так, как я доверяю тебе, Дунгам. Мне, например, пишут, что ирокезы нарочно пропустили твою дочь и ее провожатых, чтобы увеличить мое доверие к Джасперу. Пишут, что во Фронтенаке считают гораздо более важным захватить куттер с сержантом и его отрядом и совершенно уничтожить все наши давнишние замыслы… Слышишь? Гораздо более важным, чем овладеть молодой девушкой и скальпом ее дяди.

— Я понимаю этот намек, сэр, но не верю ни одному слову. Если брать под сомнение честность Джаспера, то нельзя доверять и Следопыту; что же касается проводника, то я не могу его заподозрить, так же, как и вас, майор!

— Я согласен с тобой, но Джаспер — не Следопыт, и я, признаюсь, все-таки питал бы к нему больше доверия, если бы он не говорил по-французски.

— На мой взгляд, это тоже неважная рекомендация, но, уверяю вас, мальчик по необходимости выучил этот язык. Не стоит так поспешно осуждать его за это.

— По-моему, это дьявольский язык, и он никогда никому не приносил добра, я хочу сказать, ни одному британскому подданному. Французам, правда, надо говорить на каком-нибудь языке. Да, я бы питал больше доверия к Джасперу, если бы он не говорил по-французски. Одним словом, это письмо беспокоит меня, и, если бы нашелся человек, которому можно было бы поручить куттер, я под каким-нибудь предлогом удержал бы Джаспера здесь. Я тебе, кажется, говорил о твоем шурине? Ведь он моряк, не правда ли?

— Настоящий моряк, ваша честь, но у него есть предубеждение против пресной воды. Я сомневаюсь, чтобы он согласился управлять судном на озере; к тому же он не сумеет привести нас к месту назначения.

— Это очень возможно; он, кроме того, не знает, как затруднительно плавание по этому предательскому озеру. Тебе нужно быть вдвойне бдительным, Дунгам. Слушай, сержант, я даю тебе полную власть, и если ты изобличишь Джаспера в измене, тебе надлежит немедленно покарать его.

— Он числится на королевской службе, ваша честь, и подсуден только военному суду.

— Правда. Ну, в таком случае ты должен будешь заковать его в цепи и прислать сюда на его же куттере. Побывав на Тысяче Островов, твой зять будет, вероятно, в состоянии довести куттер обратно.

— Не сомневаюсь, майор Дункан, что мы с ним исполним все, что будет нужно, если Джаспер окажется в самом деле виновным в том, в чем вы его подозреваете, хотя я думаю, что могу без риска поручиться за его верность моею жизнью.

— Мне нравится твоя уверенность, она говорит в его пользу… Но это проклятое письмо! Впрочем, прощай, сержант, я не стану тебя больше удерживать. Вы уже совсем готовы? Прошу тебя о неусыпной осторожности. Кажется, Мюйр собирается скоро выйти в отставку, и если ты успешно закончишь экспедицию, я употреблю все мое старание, чтобы ты занял его место, на которое ты имеешь много прав.

— Благодарю вас, майор Дункан, — холодно ответил старый сержант, который в течение двадцати лет успел привыкнуть к подобным обещаниям. — Я доволен тем, чем судьба наградила меня.

— Ты не забыл гаубицу?

— Джаспер взял ее на борт сегодня утром, сэр.

— Будь благоразумен и без нужды не доверяйся ему. Сделай своим поверенным Следопыта. Он может быть нам полезен.

— За него-то, майор, я отвечаю собственной головой, даже моим чином. Я так хорошо знаю Следопыта, что не могу в нем сомневаться.

— Из всех ощущений, Дунгам, самое мучительное — подозрение, когда оно касается человека, которому поневоле принужден доверять… Запаслись ли вы ружейными кремнями?

— В таких мелочах смело можете положиться на старого сержанта, ваша честь.

— Ну, дай же мне руку, Дунгам. Желаю тебе полного успеха!.. Мюйр, я уже говорил, хочет подать в отставку, и знаешь ли, что я тебе скажу мимоходом? Не мешай ему ухаживать за твоею дочерью. Этот брак облегчит вопрос о твоем повышении.

— Я уверен, сэр, что дочь моя сделает благоразумный выбор, и полагаю, что она уже решила в пользу Следопыта. Я предоставлю ей в этом полную свободу.

— Осмотри хорошенько амуницию и вели просушить ее тотчас же, как сойдешь на берег. Она может отсыреть на озере. Еще раз прощай, сержант! Присматривай за Джаспером и постарайся как-нибудь поладить с Мюйром в случае затруднений. Надеюсь, что через месяц ты возвратишься победителем.

Сержант пожал протянутую начальником руку, и они, наконец, расстались. Лэнди отправился в свой подвижной домик, сержант вышел из крепости, спустился на берег и сел в шлюпку.

Расставшись со своим командиром, Дунгам не позабыл о сообщенных ему майором подозрениях. Сержант был высокого мнения о Джаспере, но сообщение майора не на шутку встревожило его. Он колебался между прежним доверием и сознанием лежащей на нем ответственности. Чувствуя, что все зависит от его бдительности, сержант, взойдя на борт «Бегуна», был в таком настроении, что ни одно хоть сколько-нибудь подозрительное обстоятельство не могло пройти мимо его внимания, ни одно хоть сколько-нибудь необычное движение молодого моряка не могло остаться незамеченным.

«Бегун» поднял якорь, как только шлюпка с сержантом отчалила от берега, потому что только его и ожидали. Нос куттера был обращен к востоку. Ветра еще не было. Легкое дыхание воздуха со стороны озера, едва заметное перед закатом солнца, совершенно стихло.

Необыкновенная тишина царила на куттере. Большая часть пассажиров хранила молчание; если же кто и говорил, то говорил мало и вполголоса. Куттер медленно удалялся от берега, уносимый течением реки. Потом он стал неподвижно, ожидая берегового ветра. Прошло полчаса. Сержант Дунгам, удостоверясь, что его дочь и спутница ее стояли на палубе, провел Следопыта в заднюю каюту. Тщательно закрыв дверь и убедившись, что его никто не может подслушать, он сказал:

— Друг мой, прошло уже много лет с тех пор, как ты начал разделять со мной труды и опасности в лесах…

— Так, сержант, так. Я боюсь иногда, не слишком ли я стар для Мабель, которой еще не было на свете, когда мы вместе с тобой били французов.

— Не бойся, Следопыт. Я был почти в твоем возрасте, когда полюбил ее мать; а Мабель, ты знаешь, степенная, рассудительная девушка, и для нее, конечно, важнее всего характер человека. Такой молодец, как Джаспер Пресная Вода, например, никогда бы ей не понравился, хотя он молод и пригож.

— А разве Джаспер думает жениться? — спросил Следопыт.

— Надеюсь, что нет. Ему еще надо доказать, достоин ли он этого.

— Джаспер — благородный и способный малый. Он имеет право думать о жене, как и всякий другой.

— Скажу тебе прямо и откровенно, Следопыт, я затем и привел тебя сюда, чтобы поговорить об этом молодчике. Майор Дункан получил известия, внушающие подозрение, что Пресная Вода обманывает нас и подкуплен неприятелем. Я хочу выслушать твое мнение об этом.

— Что такое?!

— Я говорю, что майор подозревает Джаспера в измене, в том, что он — французский шпион и продался врагам с тем, чтобы обмануть нас. Майор получил письмо об этом и просил меня не спускать с него глаз. Видишь ли, Лэнди боится, как бы мы по милости Джаспера не встретили нежданно-негаданно неприятеля.

— Дункан Лэнди сказал вам это, сержант Дунгам?

— Да, он сказал это, Следопыт! И хотя мне и не хотелось бы дурно думать о Джаспере, но во мне есть какое-то чувство, которое так и толкает на подозрение. Веришь ли ты в предчувствие, друг?

— Во что, сержант?

— В предчувствие. Шотландцы в нашем полку верят в это. Мое мнение о Джаспере так скоро изменилось, что я начинаю бояться, нет ли и в самом деле правды в этих толках.

— Вы говорили с Дунканом Лэнди о Джаспере, и его слова породили в вас эти предчувствия?

— Не так, не совсем так. Когда я говорил с майором, у меня были совсем другие чувства. Я всеми силами старался уверить его, что он несправедлив к Джасперу. Но теперь я боюсь, нет ли действительно каких-либо оснований для подозрения.

— Я не знаю, что такое предчувствие, сержант, но знаю Джаспера Пресную Воду с самого детства и так же уверен в его честности, как в своей или как в честности Великого Змея.

— Однако Змей — великий мастер на засады и не хуже другого обманывает в военное время.

— Это его натура, сержант, и уж таково все его племя. Ни краснокожий, ни бледнолицый не может переделать свою натуру. Но Чингачгук не такой человек, чтобы друзья могли сомневаться в его честности. Не такой человек и Джаспер.

— Верю этому, я и сам не думал ничего дурного о Джаспере. Но с тех пор, как мною овладело подозрение, мне кажется, что Джаспер и ходит по палубе как-то особенно, иначе как-то, не по-прежнему, что он молчалив, задумчив, словно у него камень на совести.

— Джаспер никогда не бывал шумлив, и он говорил мне, что плох тот корабль, который шумит на ходу. Мистер Кап также согласен с этим… Нет, нет, не поверю ничему плохому о Джаспере, пока не увижу доказательств… Пошлите за своим братом, сержант, и спросим его об этом, потому что лечь спать с подозрением против друга — то же, что лечь спать со свинцом на сердце. У меня нет никакой веры в ваши предчувствия.

Сержант согласился на это требование, хотя не знал, к чему это поведет, и Кап явился на совещание. Следопыт заговорил первый:

— Мы просили вас притти сюда, мистер Кап, чтобы спросить, не заметили ли вы чего-нибудь необыкновенного в поступках Джаспера сегодня вечером?

— Взяв в расчет то, что мы находимся на пресной воде, я не нахожу ничего необыкновенного в его маневрах, мистер Следопыт, хотя он во многом погрешил против правил, когда снимался с якоря.

— Да, да, мы знаем, что вы никогда не сойдетесь с ним в способе управлять куттером; мы спрашиваем вашего мнения о другом.

Тут Следопыт рассказал Капу о подозрениях сержанта, о том, как они зародились у него, и даже о письме, которое получил майор Дункан.

— Молодец болтает по-французски?

— Говорят, он объясняется по-французски лучше, чем следовало бы, — отвечал сержант серьезно. — Следопыт знает, что это справедливо.

— Я не стану отрицать это, — ответил проводник, — по крайней мере, я слышал это от всех. Но это не может бросить ни тени подозрения на такого человека, как Джаспер! Я сам говорю на языке мингов, выучившись ему в плену у этих бродяг, но кто же скажет, что я им друг?

— Все это так, Следопыт, но Джаспер выучился по-французски не в плену, он начал говорить на этом языке с детства, когда ребенок легко воспринимает впечатления и приобретает основные понятия и когда начинает складываться его характер.

— Совершенно справедливое замечание, — присовокупил Кап. — Это именно тот возраст, когда мы учимся катехизису и другим назидательным вещам. Слова сержанта показывают, что он понимает природу человека, и я с ним совершенно согласен. Да, вряд ли можно ожидать чего-нибудь путного от молодца, который, плавая по этой луже, говорит вдобавок по-французски.

— Но должен ведь Джаспер говорить по-французски с теми, которые живут на том берегу, — сказал проводник. — Или ему вовсе молчать, потому что там не говорят на другом языке?

— Не вздумаете ли вы уверять меня, Следопыт, что Франция находится на том-берегу? — сказал Кап, указывая большим пальцем через плечо по направлению к Канаде. — Разве по одну сторону этой пресноводной лужи Йорк, а по другую Франция?

— Я хочу сказать вам, что здесь — Йорк, а там — Верхняя Канада; что здесь говорят по-английски, по-голландски, по-индейски, а там по-французски и по-индейски. Даже минги усвоили несколько французских слов, и уж, конечно, от этого их язык не стал лучше.

— Совершенно справедливо. А Минги что за народ, мой друг? — спросил сержант, коснувшись плеча Следопыта, как бы желая подчеркнуть свои слова, справедливость которых начинала казаться ему все более неоспоримой. — Никто не знает их лучше тебя, и я тебя спрашиваю: что за народ минги?

— Джаспер не минг, сержант, — возразил проводник, — и вы только тогда заставите меня назвать Джаспера изменником, если мне придется воочию в этом убедиться.

— Вы ошибаетесь, Следопыт! — воскликнул Кап. — Иногда следует верить обстоятельствам больше, чем собственным глазам. Вот посудите: наши чувства говорят нам, что Джаспер находится в эту минуту на палубе. Взойдя туда, каждый из нас может увидеть его. Но если впоследствии окажется, что какое-нибудь известие было сообщено французам в эту же самую минуту и что этого известия никто не мог сообщить, кроме Джаспера, тогда мы должны будем поверить обстоятельству и признаться, что наши глаза нас обманули.

— Это нелепо и невозможно, — сказал Следопыт, — потому что это именно и противоречило бы правде!

— Это больше чем возможно, мой достойный проводник: это — закон, твердый закон государства, и потому его следует уважать. Я бы повесил моего брата на основании такого показания, сержант, не принимая в расчет никакого родства…

— Не знаю, какое это имеет отношение к Джасперу, но думаю, что мистер Кап прав в толковании закона, Следопыт, потому что обстоятельства, во всяком случае, — более сильное доказательство, чем наши чувства. Мы должны смотреть в оба и не упускать ничего подозрительного.

— Теперь я припоминаю! — воскликнул Кап, сплюнув в окно. — Действительно, было одно «обстоятельство», когда мы взошли на борт сегодня, обстоятельство крайне подозрительное, которое может перевесить все соображения в пользу этого молодца. Джаспер собственноручно подвязывал королевское знамя. Притворяясь, что смотрит на Мабель, которая в это время взошла на борт с солдаткою, и как будто показывая им, как пройти вниз в каюту, он, видите ли, флаг-то и спустил.

— Это могло произойти случайно, — возразил сержант. — Со мной было почти то же… К тому же гардель[32] управляется блоком, и флаг мог случайно пойти неправильно, в зависимости от того, как малый поднял его.

— Гардель управляется блоком! — воскликнул Кап. — Я лучше тебя умею пользоваться точными терминами: если ты называешь сигнальный гардель блоком, то я могу назвать твою алебарду абордажной пикой. Правда, это могло произойти случайно, но теперь, когда ты сообщил мне о своих подозрениях, я буду смотреть на этот маневр с флагом, как на подозрительное обстоятельство, и не выпущу этого из головы. Надеюсь, однако, что мы не забудем об ужине, хотя бы весь трюм был битком набит изменниками?

— Ужинать будем вовремя, брат Кап. Но я полагаюсь на тебя и хочу надеяться, что ты возьмешь на себя командование «Бегуном», если что-нибудь заставит меня арестовать Джаспера.

— Несомненно, сержант, и тут ты увидишь, что можно сделать из этого куттера.

— А я, — сказал Следопыт, глубоко вздохнув, — я буду твердо держаться моего убеждения, что Джаспер невинен. Я буду защищать Джаспера Уэстерна против всех предчувствий и подозрений. И советую вам действовать открыто: спросите его сейчас же, изменник он или нет?

— Ни в коем случае, — возразил сержант. — Ответственность за все лежит на мне, и я приказываю вам не говорить ничего и никому об этом без моего ведома. Мы будем смотреть в оба и замечать все обстоятельства.

— Да, да, обстоятельства важнее всего, — сказал Кап, — одно обстоятельство стоит пятидесяти доказательств. Так, я знаю, гласит государственный закон; много людей было повешено на основании ряда обстоятельств.

Разговор прекратился, и все трое вышли на палубу; каждый приготовился наблюдать за поведением Джаспера сообразно со своим характером и привычками.