Увидев, что Уидон Скотт направляется к нему, Белый Клык ощетинился и зарычал, давая этим понять, что не позволит наказать себя. С тех пор как он прокусил Скотту руку, которая была теперь забинтована и висела на перевязи, прошли сутки. Белый Клык знал по опыту, что боги иногда откладывают наказание, и сейчас ждал расплаты за свой проступок. Иначе не могло и быть. Он совершил святотатство: впился зубами в священное тело бога, притом белокожего бога. По опыту, который остался у него от общения с богами, Белый Клык знал, что его ждет ужасное наказание.

Бог сел в нескольких шагах от него. В этом еще не было никакой опасности. Обычно боги наказывают стоя. Кроме того, у бога не было ни палки, ни хлыста, ни ружья, да и сам Белый Клык оставался на свободе. Ничто его не удерживало — ни цепь, ни палка, и он мог спастись бегством прежде, чем бог успеет подняться на ноги. А пока что надо подождать и посмотреть, что последует дальше. Бог сидел совершенно спокойно, не делая попыток встать с места, и злобный рев Белого Клыка постепенно перешел в глухое ворчанье, а затем и ворчанье смолкло. Тогда бог заговорил, и при первых же звуках его голоса шерсть на загривке у Белого Клыка поднялась дыбом, в горле снова заклокотало. Но бог продолжал спокойно говорить, не делая никаких враждебных движений. Некоторое время Белый Клык рычал в унисон с его голосом, и между словами и рычанием установился согласный ритм. Но речь человека лилась без конца. Он говорил так, как еще никто никогда не говорил с Белым Клыком. В мягких, успокаивающих словах слышалась нежность, которая каким-то непонятным образом трогала Белого Клыка. Невольно, вопреки всем предостережениям инстинкта, он почувствовал доверие к этому богу. В нем родилась уверенность в собственной безопасности, в которой ему столько раз приходилось разубеждаться при общении с людьми.

Поговорив так довольно долгое время, бог встал и ушел. Белый Клык подозрительно осмотрел Скотта, как только тот снова вышел из дому. В руках бога не было ни хлыста, ни палки, ни оружия. И здоровая рука его не пряталась за спину. Он сел на то же самое место в нескольких шагах от Белого Клыка и протянул ему кусок мяса. Насторожив уши, Белый Клык недоверчиво оглядел мясо, ухитряясь смотреть одновременно и на кусок и на Скотта и приготовившись отскочить в сторону при первом же намеке на опасность.

Но наказание все еще откладывалось. Бог поднес кусок к его носу. Мясо — как мясо, ничего страшного в нем не было. Но Белый Клык все еще сомневался и не взял протянутого куска, хотя рука Скотта подвигалась вое ближе и ближе к его носу. Боги мудры, — кто знает, какое коварство таится в этом без обидном с виду куске мяса? По своему прошлому опыту, особенно когда приходилось иметь дело с индеанками, Белый Клык знал, что мясо и наказание сплошь и рядом имели между собой очень неприятную связь.

В конце концов бог бросил мясо на снег, к ногам Белого Клыка. Тот осторожно обнюхал его, не сводя глаз с бога. Ничего не случилось. Белый Клык взял кусок в зубы и проглотил. И все-таки ничего не случилось. Бог предлагал ему другой кусок. И во второй раз Белый Клык отказался принять его из рук, и мясо снова было брошено к его ногам. Так повторилось несколько раз. Но наступило время, когда Скотт отказался бросить мясо. Он держал кусок и настойчиво предлагал Белому Клыку взять его из рук.

Мясо было вкусное, а Белый Клык проголодался. Мало-помалу, с бесконечной осторожностью он подошел ближе и, наконец, решился взять мясо из рук Скотта. Не спуская глаз с бога, Белый Клык вытянул шею и приложил уши, шерсть у него на загривке встала дыбом. Глухое ворчанье клокотало у него в горле, как бы предостерегая человека, что шутки сейчас неуместны. Белый Клык съел кусок, и ничего с ним не случилось. Мало-помалу он съел все мясо.

Наказание все еще откладывалось.

Белый Клык облизнулся и стал ждать. Бог продолжал говорить. В голосе его слышалась ласка, о которой Белый Клык не имел до сих пор никакого понятия. И ласка эта будила в нем неведомые до сих пор ощущения. Он почувствовал странное спокойствие, словно удовлетворялась какая-то его потребность, заполнялась какая-то пустота в его существе. Потом снова проснулся инстинкт, и прошлый опыт снова слал Белому Клыку предостережение. Боги хитры, — трудно угадать, какой путь они выберут, чтобы добиться своих целей.

Так он и думал! Вот коварная рука тянется к нему и опускается над его головой. Но бог продолжает говорить. Голос его звучит мягко и успокаивающе. Несмотря на угрозу, которую таит в себе рука, голос внушает доверие. И несмотря на всю мягкость голоса, рука внушает страх. Противоположные чувства и ощущения боролись в Белом Клыке. Казалось, он разлетится на части, раздираемый враждебными силами, ни одна из которых не получала перевеса в борьбе только потому, что Белый Клык прилагал неимоверные усилия, чтобы обуздать их.

И он пошел на сделку с самим собой: рычал, весь ощетинившись, прижал уши, но не делал попыток ни укусить Скотта, ни убежать от него. Рука опускалась. Расстояние между ней и головой Белого Клыка становилось все меньше и меньше. Вот она коснулась вставшей дыбом шерсти. Белый Клык припал к земле. Рука последовала за ним, прижимаясь плотнее и плотнее. Съежившись, чуть ли не дрожа, он все еще сдерживал себя. Он испытывал муку от прикосновения этой руки, насиловавшей его инстинкты. Белый Клык не мог забыть в один день все то зло, которое причинили ему человеческие руки. Но такова была воля бога, и он делал все возможное, чтобы заставить себя подчиниться ей.

Рука поднялась и снова опустилась, лаская и гладя его. Так повторилось несколько раз, но стоило только руке подняться, как поднималась и шерсть на спине у Белого Клыка. И каждый раз как рука опускалась, уши его прижимались к голове, и в горле начинало клокотать. Белый Клык ворчал и ворчал не переставая. Этим ворчанием он предупреждал Скотта, что готов отомстить за всякую боль, которую тот может причинить ему. Кто знает, когда, наконец, обнаружатся истинные намерения бога! В любую минуту его мягкий, внушающий такое доверие голос может перейти в гневный крик, а эти нежные, ласкающие пальцы сожмут Белого Клыка, словно тисками, и лишат его всякой возможности сопротивления.

Но слова бога были по-прежнему мягки, а рука его все так же поднималась и снова касалась Белого Клыка, и в этих прикосновениях не было ничего враждебного. Белый Клык испытывал двойственное чувство. Инстинкт восставал против такого обращения. Оно стесняло Белого Клыка, шло наперекор его стремлению к свободе. И все-таки физической боли он не испытывал. Наоборот, эти прикосновения были даже приятны. Мало-помалу рука Скотта передвинулась к ушам и стала осторожно почесывать их; приятное ощущение как будто даже усилилось. И все-таки страх не оставил Белого Клыка; он все так же настораживался, ожидая чего-то недоброго и испытывая попеременно то страдание, то удовольствие, смотря по тому, какое из этих чувств одерживало в нем верх.

— Ах, чорт возьми!

Эти слова вырвались у Мэтта. Он вышел на крыльцо с засученными рукавами, неся в руках таз с грязной водой, и, собираясь выплеснуть ее на землю, остановился, увидев, как Уидон Скотт ласкает Белого Клыка.

При первых же звуках его голоса Белый Клык отскочил назад и свирепо зарычал на погонщика.

Неодобрительно и с чувством сожаления Мэтт посмотрел на хозяина.

— Вы меня извините, мистер Скотт, но я вижу, в вас сидят по крайней мере семнадцать дураков, и каждый орудует на свой лад.

Уидон Скотт улыбнулся с видом превосходства, встал и подошел к Белому Клыку. Он ласково заговорил с ним, но на этот раз скоро замолчал, затем медленно протянул руку, дотронулся до собаки и снова начал гладить ее по голове. Белый Клык терпеливо сносил прикосновение, глядя во все глаза не на того, кто ласкал его, а на Мэтта, стоявшего в дверях дома.

— Может быть, вы и первоклассный инженер, мистер Скотт, — разглагольствовал погонщик, — но я считаю, вы многое упустили в жизни: вам бы следовало в детстве с цирком удрать.

Белый Клык зарычал, услышав голос Мэтта, но уже не отскочил от руки, ласково гладившей его голову и шею.

И это было началом конца прежней жизни, конца царства ненависти. Для Белого Клыка начиналась новая, непостижимо-прекрасная жизнь. Чтобы закончить начатое дело, Уидону Скотту надо было приложить много ума и терпения. А Белый Клык должен был преодолеть веления инстинкта, пойти наперекор собственному опыту, отказаться от всего, чему научила его жизнь.

Жизнь, прожитая Белым Клыком, не только не вмещала всего нового, что ему пришлось узнать теперь, но шла наперекор этой новизне. Короче говоря, от Белого Клыка требовалось неизмеримо большее уменье разбираться в окружающей обстановке, чем то, с которым он пришел из Лесной Глуши и добровольно подчинился власти Серого Бобра.

В то время он был всего-навсего щенком, еще не сложившимся, готовым стать всем чем угодно, в зависимости от обстоятельств. Но теперь все пошло по-другому. Жизнь обработала Белого Клыка слишком усердно, ожесточила, сделала из него свирепого, неукротимого Боевого Волка, который никого не любил и не пользовался ничьей любовью. Переродиться — значило отбросить все, к чему Белый Клык успел привыкнуть, и это требовалось от него теперь, когда молодость была позади, когда гибкость была утрачена и мягкая ткань его существа приобрела несокрушимую твердость, дух стал неподатлив, как железо, а инстинкт выработал осторожность, раз и навсегда установленные правила поведения, антипатии и желания.

И все-таки необычная обстановка, в которой очутился Белый Клык, опять взяла его в обработку. Она смягчала в нем ожесточенность, лепила из него новую, более прекрасную форму. В сущности говоря, все зависело от Уидона Скотта. Он добрался до самых глубин натуры Белого Клыка и лаской вызвал к жизни все те чувства, которые дремали и уже наполовину заглохли в нем. Так Белый Клык узнал, что такое любовь. Она заступила место расположения — самого теплого чувства, доступного Белому Клыку в общении с богами.

Но любовь не может притти в один день. Возникнув из расположения, она развивалась очень медленно. Белому Клыку нравился его вновь обретенный бог, и он не убегал от него, хотя все время оставался на свободе. Жить у нового бога было несравненно лучше, чем в клетке у Красавчика Смита, кроме того Белый Клык не мог обойтись без божества. Чувствовать над собой власть человека стало для него необходимостью. Печать зависимости от человека осталась на Белом Клыке с тех далеких дней, когда он покинул Лесную Глушь и подполз к ногам Серого Бобра, покорно ожидая побоев. Эта неизгладимая печать снова была наложена на него, когда он во второй раз вернулся из Лесной Глуши после голодовки и почувствовал запах рыбы в поселке Серого Бобра.

И Белый Клык остался, потому что он не мог обходиться без божества, а Уидон Скотт был лучше Красавчика Смита. В знак преданности он взял на себя обязательство стеречь хозяйское добро. Он бродил вокруг дома, когда остальные собаки уже спали, и первому же запоздалому гостю Скотта пришлось отбиваться от него палкой до тех пор, пока на выручку не прибежал сам хозяин. Но Белый Клык вскоре научился отличать воров от честных людей, понял, как много значат походка и поведение. Человека, который, громко стуча ногами, шел прямо к дверям, он не трогал, хотя и не переставал зорко следить за ним, пока дверь не открывалась и благонадежность посетителя не получала подтверждения со стороны хозяина. Но человек, который пробирался крадучись, окольными путями, стараясь не попасться на глаза, — этот человек не знал пощады от Белого Клыка и пускался в поспешное и позорное бегство.

Уидон Скотт взял на себя задачу вознаградить Белого Клыка за все то, что ему пришлось вынести. Это стало для него делом принципа, делом совести. Он чувствовал, что люди остались в долгу перед Белым Клыком и долг этот надо выплатить. И поэтому Скотт старался проявить к Белому Клыку как можно больше нежности. Он взял себе за правило ежедневно и подолгу ласкать и гладить Белого Клыка.

На первых порах эта ласка вызывала у Белого Клыка одни лишь подозрения и враждебность, но мало-помалу он начал находить в ней удовольствие. И все-таки от одной своей привычки Белый Клык никак не мог отучиться. Как только рука человека касалась его, он начинал ворчать и не умолкал до тех пор, пока Скотт не оставлял его в покое. Но в этом ворчанье появились уже новые нотки. Посторонний не расслышал бы их, для него ворчанье Белого Клыка оставалось по-прежнему выражением первобытной дикости, от которой у человека кровь стынет в жилах. За долгие годы жизни, начиная с тех ранних дней в логовище, когда первые приступы ярости овладевали волчонком, горло Белого Клыка огрубело от рычанья, и он уже не мог выразить по-иному волновавших его чувств. Тем не менее, чуткое ухо Скотта различало в свирепом ворчанье новые нотки, которые только одному ему чуть слышно говорили о том, что собака испытывает удовольствие.

Время шло, и любовь, возникшая из расположения, все крепла и крепла. Белый Клык сам начал ощущать это, хотя и бессознательно. Любовь давала знать о себе ощущением пустоты, которая настойчиво, жадно требовала заполнения. Любовь принесла с собой боль и тревогу, которые утихали только от прикосновения руки нового бога. В эти минуты любовь становилась радостью — необузданной радостью, пронизывавшей все существо Белого Клыка. Но стоило богу удалиться, как боль и тревога возвращались, Белого Клыка снова охватывало ощущение пустоты, жадно требовавшей заполнения.

Белый Клык понемногу находил самого себя. Несмотря на свои зрелые годы, несмотря на суровую жестокость формы, в которую он был отлит природой, в характере его возникали все новые и новые черты. В нем зарождались непривычные чувства и побуждения. Белый Клык вел себя совершенно по-другому. Прежде он ненавидел неудобства и боль и всячески старался избежать их. Теперь все было иначе. Ради нового бога Белый Клык часто терпел неудобства и боль. Так, например, по утрам, вместо того чтобы бродить в поисках пищи или лежать где-нибудь в укромном уголке, он проводил целые часы у крыльца, ожидая появления Скотта. Ночью, когда тот возвращался домой, Белый Клык оставлял теплую нору, вырытую в сугробе, ради того, чтобы почувствовать дружеское прикосновение пальцев бога, услышать от него приветливые слова. Он забывал о еде, — даже о еде! — лишь бы побыть около бога, получить от него ласку или отправиться вместе с ним в город.

Но Белый Клык не умел проявлять свои чувства. Он был уже не молод и слишком суров для этого. Постоянное одиночество выработало в нем уравновешенность характера. Его угрюмая сдержанность и замкнутость явились результатом долголетнего опыта. Он никогда не лаял за всю свою жизнь и уже не мог научиться приветствовать своего бога лаем. Он никогда не лез ему на глаза, не суетился и не прыгал, чтобы доказать свою любовь; никогда не кидался навстречу, а ждал в сторонке, но ждал всегда. Любовь его граничила с немым, молчаливым обожанием. Только пристальный взгляд его глаз, следивших да каждым движением Скотта, выдавал чувства Белого Клыка. Когда же бог смотрел в его сторону и заговаривал с ним, Белый Клык смущался, не зная, как выразить любовь, охватывавшую все его существо.

Белый Клык начинал приспособляться к новой жизни. Так, он понял, что собак хозяина трогать нельзя. Но его властный характер заявлял о себе, и собакам пришлось убедиться на деле в превосходстве Белого Клыка. Признав его власть над собой, собаки уже не доставляли ему хлопот. Стоило Белому Клыку появиться среди стаи, как собаки уступали ему дорогу и покорялись его воле.

Точно так же он привык и к Мэтту, как к собственности хозяина. Уидон Скотт очень редко кормил Белого Клыка; эта обязанность возлагалась на Мэтта, но Белый Клык понял, что пища, которую он ест, принадлежит хозяину, поручившему Мэтту кормить его. Тот же самый Мэтт попробовал как-то запрячь его в сани вместе с другими собаками. Но эта попытка потерпела неудачу, и Белый Клык догадался, в чем дело, только тогда, когда Уидон Скотт сам надел на него упряжь и сам повел сани. Белый Клык понял: хозяин хочет, чтобы Мэтт правил им так же, как и другими собаками.

У клондайкских саней, в отличие от тех, на которых ездят на Макензи, есть полозья. Способ запряжки здесь тоже совсем другой. Собаки бегут гуськом в двойных постромках, а не расходятся веером. И здесь, на Клондайке, вожак действительно является вожаком. На первое место выбирают самую понятливую и самую сильную собаку, которой боится и слушается вся упряжка. Как и следовало ожидать, Белый Клык вскоре же добился этого места. После многих хлопот Мэтт понял, что на меньшее тот не согласится. Белый Клык сам выбрал это место, и Мэтт, не стесняясь в выражениях, подтвердил правильность его выбора после первой же пробы. Бегая целый день в упряжке, Белый Клык не забывал и о том, что ночью надо сторожить хозяйское добро. Таким образом, он верой и правдой служил Скотту, у которого во всей упряжке не было более ценной собаки, чем Белый Клык.

— Если уж вы разрешите мне сказать свое мнение, — заговорил как-то Мэтт, — то доложу вам, что с вашей стороны было очень умно дать за эту собаку полтораста долларов. Ловко вы провели Красавчика Смита, уж не говоря о том, что и по физиономии его съездили!

Серые глаза Уидона снова загорелись гневом, и он сердито пробормотал: «Скотина!»

Поздней весной Белого Клыка постигло большое горе. Внезапно, без всякого предупреждения, хозяин исчез. Собственно говоря, предупреждение было, но Белый Клык не имел опыта в таких делах и не знал, чего надо ждать от человека, который укладывает свои чемоданы. Впоследствии он вспомнил, что укладывание вещей предшествовало отъезду хозяина; но тогда у него не зародилось ни малейшего подозрения. Вечером он, как и всегда, ждал его прихода. В полночь поднялся ветер, и Белый Клык укрылся от холода за домом. Там он лежал, наполовину дремля, наполовину бодрствуя, и прислушивался чутким ухом, чтобы поймать первые звуки знакомых шагов. Но в два часа ночи беспокойство выгнало Белого Клыка из-за дома, он свернулся клубком на холодном крыльце и стал ждать дальше.

Хозяин не приходил. Утром дверь открылась, и на крыльцо вышел Мэтт. Белый Клык тоскливо посмотрел на него. У Белого Клыка не было другого способа, чтобы спросить о том, что ему так хотелось знать. Дни шли за днями, а хозяин не появлялся. Белый Клык, не знавший до сих пор, что такое болезнь, заболел. Он был плох, настолько плох, что Мэтту пришлось в конце концов взять его в дом. Кроме того, в своем письме к хозяину Мэтт приписал несколько строк, посвященных Белому Клыку.

Получив письмо в Сёркл-сити, Уидон Скотт прочел следующее:

«Проклятый волк отказывается работать. Ничего не ест. Совсем присмирел. Собаки не дают ему проходу. Хочет знать, куда вы девались, а я не умею растолковать ему. Думаю, что он скоро сдохнет».

Мэтт писал правду. Белый Клык перестал есть, пал духом и позволял собакам кусать себя. В комнате он лежал на полу около печки, потеряв всякий интерес к еде, к Мэтту, ко всему на свете. Мэтт мог говорить с ним ласково, мог кричать на него, — результаты получались одни и те же: Белый Клык поднимал на него свой тусклый взгляд, а затем снова ронял голову на передние лапы.

Но однажды вечером, когда Мэтт, сидя за столом, громким шопотом, шевеля губами, читал что-то, внимание его привлекло тихое повизгивание Белого Клыка. Белый Клык встал с места, навострил уши, глядя на дверь, и внимательно прислушивался. Минутой позже Мэтт услышал шаги. Дверь открылась, и вошел Уидон Скотт. Они поздоровались. Затем Скотт огляделся по сторонам.

— А где волк? — спросил он.

Белый Клык стоял на своем месте, около печки. Он не бросился вперед, как это сделала бы всякая другая собака, а стоял, смотрел на хозяина и ждал.

— Да вы только полюбуйтесь на него! — воскликнул Мэтт. — Он хвостом виляет!

Уидон Скотт вышел на середину комнаты, в то же время подзывая Белого Клыка к себе. Тот не прыгнул ему навстречу, но сейчас же подошел. Движения его сковывала застенчивость, но в глазах появилось необычайное выражение. Глубокое чувство любви засветилось в них.

— Он ни разу на меня так не взглянул, пока вас не было, — сказал Мэтт.

Но Уидон Скотт не слышал. Присев на корточки перед Белым Клыком, он ласкал его — почесывал ему за ушами, гладил шею и плечи, нежно похлопывал пальцами по спине. А Белый Клык тихо ворчал в ответ, и мягкие нотки слышались в его ворчанье яснее, чем прежде. Но это было не все. Радость помогла найти выход глубокому чувству, рвавшемуся наружу. Белый Клык вдруг вытянул шею и сунул голову между рукой и боком хозяина. И, спрятав ее так, что на виду оставались одни только уши, перестал ворчать и прижимался к хозяину все теснее и теснее.

Мужчины переглянулись. У Скотта блестели глаза.

— Ах, чорт возьми! — воскликнул пораженный Мэтт.

Затем, оправившись минутой позже от изумления, добавил:

— Я всегда говорил, что это не волк, а собака. Полюбуйтесь на него!

С возвращением хозяина Белый Клык быстро пришел в себя. В комнате он провел еще две ночи и день, затем вышел на двор. Собаки уже успели забыть его отвагу. Они помнили, что за последнее время Белый Клык был слаб и болен, и как только он появился на крыльце, собаки кинулись на него со всех сторон.

— Ну и свалка! — с довольным видом пробормотал Мэтт, наблюдая эту сцену с крыльца. — Нечего с ними церемониться, волк! Задай им как следует. Ну, еще, еще!

Белый Клык не нуждался в поощрении. Приезда хозяина было вполне достаточно. Жизнь, — чудесная, буйная жизнь снова забилась в его жилах. Он дрался от радости, находя в драке единственный выход для своих чувств. Конец мог быть только один. Собаки разбежались, потерпев поражение, и вернулись обратно лишь с наступлением темноты, с униженным видом заявляя Белому Клыку о своей покорности.

Научившись прижиматься к хозяину головой, Белый Клык частенько пользовался этим новым способом выражения своих чувств. Это был предел, дальше которого он не мог итти. Голову свою он оберегал больше всего и не выносил, когда до нее кто-нибудь дотрагивался. Этим инстинктивным страхом перед болью, перед ловушкой наградила его Лесная Глушь. Инстинкт требовал, чтобы голова оставалась свободной. А теперь, прижимаясь к хозяину, Белый Клык по собственной воле ставил себя в совершенно беспомощное положение. Он выражал этим беспредельную веру и абсолютную покорность, как бы говоря хозяину: «Отдаю себя в твои руки. Поступай со мною, как знаешь».

Однажды вечером, вскоре после своего возвращения, Скотт играл с Мэттом в криббэдж, перед тем как лечь спать.

— Пятнадцать и два, пятнадцать и четыре, и еще двойка — всего шесть, — подсчитывал Мэтт, как вдруг снаружи раздались крик и рычанье.

Переглянувшись, они вскочили на ноги.

— Волк накинулся на кого-то, — сказал Мэтт.

Отчаянный вопль ужаса заставил их броситься к двери.

— Принесите свет! — крикнул Скотт, выбегая на крыльцо.

Мэтт последовал за ним с лампой в руках, и при ее свете они увидели человека, навзничь лежавшего на снегу. Он закрывал лицо и шею руками, пытаясь защититься от зубов Белого Клыка, и это была не лишняя предосторожность. Не помня себя от ярости, Белый Клык старался во что бы то ни стало добраться зубами до его горла. От рукавов куртки, синей фланелевой блузы и нижней рубашки остались одни клочья, а руки лежавшего человека были страшно искусаны и залиты кровью. Скотт и погонщик разглядели все это в одну секунду. Затем Скотт схватил Белого Клыка за шею и оттащил назад. Белый Клык рвался с рычанием, но не кусал хозяина и после резкого окрика быстро успокоился.

Мэтт помог человеку встать на ноги. Поднимаясь, тот отнял руки от лица, и Мэтт увидел зверскую физиономию Красавчика Смита. Погонщик отскочил от него, словно от огня. Сощурившись от света лампы, Красавчик Смит огляделся по сторонам. Лицо его перекосило от ужаса, как только он увидел Белого Клыка.

В эту же минуту погонщик заметил два предмета, валявшиеся на снегу. Он поднес лампу поближе и подтолкнул носком: сапога стальную цепь и толстую палку.

Уидон Скотт кивнул. Все было проделано в полном молчании. Погонщик взял Красавчика Смита за плечо и повернул к себе спиной. Это было понятно без слов. Красавчик Смит отправился восвояси. А хозяин тем временем гладил Белого Клыка и говорил:

— Хотел увести тебя, а? А ты не позволил? Так, так, значит, просчитался малый!

— Он, небось, подумал, что на него вся преисподняя кинулась, — ухмыльнулся Мэтт.

А взбудораженный Белый Клык все еще ворчал и ворчал, но мало-помалу шерсть у него на спине улеглась, и мягкая нота, совсем было потонувшая в злобном ворчании, становилась все слышнее и слышнее.