Это носилось в воздухе. Белый Клык чувствовал беду еще задолго до того, как она дала знать о своем приближении. Весть о грядущей перемене какими-то неведомыми путями дошла до его сознания. Предчувствие зародилось в нем по вине богов, хотя он и не отдавал себе отчета в том, как и почему это случилось. Сами того не подозревая, боги выдали свои намерения собаке, которая уже не покидала крыльца и, даже не входя в комнату, знала, что люди что-то затевают.

— Послушайте-ка! — сказал как-то за ужином погонщик.

Уидон Скотт прислушался. Из-за двери доносился тихий тревожный визг, похожий скорее на сдерживаемый плач. Затем стало слышно, как Белый Клык обнюхивает дверь, желая убедиться в том, что бог его все еще тут, а не исчез таинственным образом, как в прошлый раз.

— Я думаю, он чует, в чем дело, — сказал погонщик.

Уидон Скотт почти умоляюще взглянул на Мэтта, но слова его не соответствовали выражению глаз.

— На кой чорт мне волк в Калифорнии? — спросил он.

— Я то же самое думаю, — ответил Мэтт. — На кой чорт вам волк в Калифорнии?

Но эти слова не удовлетворили Уидона Скотта.

Ему показалось, что Мэтт уклоняется от прямого ответа.

— Наши собаки с ним не справятся, — продолжал Скотт. — Он их всех перегрызет, и, если даже я не разорюсь окончательно на одни штрафы, власти все равно отберут его у меня и разделаются с ним по-своему.

— Что и говорить, он настоящий бандит, — подтвердил погонщик.

Уидон Скотт недоверчиво взглянул на него.

— Нет, ничего не выйдет, — сказал он решительно.

— Ничего не выйдет, — согласился Мэтт. — Да, вам придется специального человека к нему приставить.

Все колебания Скотта исчезли. Он радостно кивнул головой. В наступившей затем тишине стало слышно, как Белый Клык тихо повизгивает, словно сдерживая плач, и обнюхивает дверь.

— А все-таки здорово он к вам привязался, — сказал Мэтт.

Хозяин вдруг вскипел.

— Да ну вас к чорту, Мэтт! Я сам знаю, что мне надо делать!

— Я не спорю, только…

— Что «только»? — оборвал его Скотт.

— Только… — робко начал погонщик, но вдруг решился и заговорил сердитым голосом: — Чего вы так кипятитесь? Глядя на вас, можно подумать, что вы сами не знаете, что делать.

Уидон Скотт некоторое время боролся с самим собой и затем сказал уже гораздо более мягким тоном:

— Вы правы, Мэтт. Я сам не знаю, что мне делать. В том-то вся и беда… Да нет, было бы чистейшим безумием: взять собаку с собой, — сказал он после короткого молчания.

— Я с вами совершенно согласен, — ответил Мэтт, но слова его и на этот раз не удовлетворили хозяина.

— Каким образом он догадывается, что вы уезжаете, — вот что меня с толку сбивает, — невинным голосом продолжал Мэтт.

— Я и сам этого понять не могу, — ответил Скотт, грустно покачав головой.

Затем наступил день, когда в открытую дверь Белый Клык увидел роковой чемодан, в который хозяин укладывал вещи. Хозяин и Мэтт то и дело уходили и приходили, и мирную атмосферу дома нарушили суматоха и беспокойство. Всякие сомнения были напрасны. Белый Клык уже давно чуял беду. Теперь он понял, в чем дело. Его бог снова готовился к бегству. Уж если он не взял с собой Белого Клыка в первый раз, то, очевидно, не возьмет и теперь.

Этой ночью Белый Клык поднял протяжный волчий вой. Он выл, подняв морду к безучастным звездам, и изливал им свое горе так же, как в детстве, когда, прибежав из Лесной Глуши, он не нашел поселка, а на том месте, где стоял прежде вигвам Серого Бобра, увидел только кучку мусора.

В доме люди только что легли спать.

— Он опять перестал есть, — сказал со своей койки Мэтт.

Уидон Скотт про бормотал что-то и заворочался под одеялом.

— Судя по прошлому разу, ничего удивительного не будет, если он сдохнет теперь.

Одеяло на другой койке сердито завозилось.

— Да замолчите вы! — крикнул в темноте Скотт. — Привязались хуже бабы.

— Совершенно верно, — ответил погонщик, и у Скотта не было твердой уверенности в том, что тот не подсмеивается над ним втихомолку.

На следующий день беспокойство и страх Белого Клыка только усилились. Он ходил за хозяином по пятам, а когда Скотт оставался дома, торчал на крыльце. В открытую дверь ему были видны вещи, разложенные на полу. К чемодану присоединились два больших парусиновых мешка и ящик. Мэтт свернул одеяла и меховую одежду хозяина и сунул их в третий парусиновый мешок. Белый Клык заскулил, глядя на эти приготовления.

Через некоторое время появились двое индейцев. Белый Клык внимательно следил, как они взвалили вещи на плечи и спустились с холма вслед за Мэттом, который взял чемодан и постель. Но Белый Клык не побежал с ними. Хозяин все еще оставался в доме. Вскоре Мэтт вернулся. Хозяин вышел на крыльцо и подозвал к себе Белого Клыка.

— Эх ты, бедняга! — ласково сказал он, почесывая ему за ухом и гладя по спине. — Уезжаю, старина. Тебя в такую даль с собой не возьмешь. Ну, поворчи на прощанье, поворчи, поворчи как следует.

Но Белый Клык отказывался ворчать. Вместо этого он посмотрел на хозяина грустными, пытливыми глазами и спрятал голову между его рукой и боком.

— Гудок! — крикнул Мэтт.

С Юкона донесся резкий вой пароходной сирены.

— Кончайте прощаться! Да не забудьте закрыть переднюю дверь. Я выйду через заднюю. Поторапливайтесь!

Обе двери захлопнулись одновременно, и Уидон Скотт подождал на крыльце, пока Мэтт выйдет из-за угла дома. За дверью слышалось тихое повизгиванье, похожее на плач. Затем Белый Клык стал глубоко, всей грудью втягивать воздух, принюхиваясь к запахам.

— Берегите его, Мэтт, — сказал Скотт, когда они спускались с холма. — Напишите мне, как ему тут живется.

— Обязательно, — ответил погонщик. — Послушайте-ка!

Они остановились. Белый Клык выл, как воют собаки над трупом хозяина. Глубокое горе звучало в этом вое, переходившем то в душераздирающий вопль, то в жалобный стон, то опять взлетавшем кверху с новым взрывом отчаяния.

«Аврора» была первым пароходом, отправлявшимся в этом году из Клондайка, и палубы ее были забиты пассажирами. Тут толпились люди, которым повезло в погоне за золотом, люди, которых золотая лихорадка разорила вконец, — и все они стремились уехать из этой страны, так же как в свое время стремились попасть сюда.

Стоя около сходней, Скотт прощался с Мэттом, который был готов сойти на берег. Но Мэтт вдруг уставился глазами на что-то, находившееся позади хозяина, и не ответил на его рукопожатие. Скотт обернулся. Белый Клык сидел на палубе, в нескольких шагах от них, и тоскливо смотрел на Скотта.

Пораженный Мэтт пробормотал какое-то проклятье. Скотт смотрел на собаку в полном недоумении.

— Вы заперли переднюю дверь?

Скотт кивнул головой и спросил:

— А заднюю?

— Конечно, запер! — горячо ответил Мэтт.

Белый Клык с заискивающим видом прижал уши, но продолжал сидеть в сторонке, не пытаясь подойти.

— Придется увести его с собой.

Мэтт сделал два шага по направлению к Белому Клыку, но тот метнулся в сторону. Погонщик бросился за ним, а Белый Клык проскользнул между ногами пассажиров. Увертываясь, шныряя из стороны в сторону, он бегал по палубе и не давался Мэтту.

Но стоило хозяину заговорить, как Белый Клык покорно подошел к нему.

— Столько времени кормил его, а он мне теперь в руки не дается, — обиженно пробормотал погонщик. — А вы хоть бы раз покормили с того первого дня! Убейте меня — не знаю, как он догадался, что хозяин — вы.

Скотт, гладивший Белого Клыка, вдруг нагнулся и показал на свежие порезы на его морде и глубокую рану между глазами.

Мэтт тоже нагнулся и провел рукой по брюху Белого Клыка.

— А про окно-то мы с вами забыли. У него все брюхо изрезано. Должно быть, прямо головой вперед кинулся.

Но Уидон Скотт не слушал его. Он быстро обдумывал что-то. «Аврора» дала последний гудок. Провожающие торопливо сходили на берег. Мэтт снял платок с шеи и хотел было взять Белого Клыка на привязь. Скотт схватил его за руку.

— Прощайте, Мэтт, дружище! Вам, пожалуй, не придется писать про волка… Я хочу…

— Что? — вскрикнул погонщик. — Неужели вы?..

— Вот именно. Возьмите свой платок. Я сам напишу вам про волка.

Мэтт задержался на сходнях.

— Он не перенесет климата. Вам придется стричь его в жару.

Сходни втащили на палубу, и «Аврора» отвалила от берега. Уидон Скотт помахал на прощанье рукой. Затем он повернулся к Белому Клыку, стоявшему рядом.

— Ну, теперь рычи, негодяй, рычи, — сказал он, гладя Белого Клыка и почесывая ему прижатые к голове уши.