Император — священный символ чистоты и власти, в социологическом и антропологическом смысле противостоит страху и преступному миру — символу преисподней и неповиновения. Тэнно и якудза исторически и геополитически формировались одновременно во второй половине XIX века. Во всяком случае если мы говорим о тэнно в современном его понимании, то есть рассматриваем период, начиная с императора Мэйдзи (Мацухито) и далее на протяжении всех последующих эпох — Тайсё, Сёва, Хэйсэй, Рэйва — вплоть до наших дней. И подразумеваем организованную преступность, а не грабителей с большой дороги, как феодальные времена.
Параллельное формирование необходимо учитывать, чтобы понять, почему в XXI веке в такой гиперсовременной, технологичной и, казалось бы, демократической стране, как Япония, все еще сосуществуют и тэнно, и якудза. При этом обе структуры не являются архаизмами, напротив, их наличие свидетельствует о процессе модернизации, который во многих отношениях можно назвать оригинальным, но никак не уникальным, если вспомнить аналогичные примеры мафии или каморры в Италии.
Исторически сложилось так, что возвращение японского императора на политическую арену, начавшееся с эпохи Мэйдзи в 1868 году и ставшее следствием промышленной модернизации страны, сопровождалось формированием организованной преступности, которая уже не имела ничего общего с разбойниками феодальных времен. Самые фанатичные сторонники императора — ультранационалисты — зачастую имели связи с преступным миром. По словам антрополога Джорджа Де Воса и психолога Мизушимы Кэйити, «гипернационализм идет рука об руку с романтической карикатурой на кодекс воинов, который и поныне используется группировками якудза»[16].
В геополитическом плане возвеличивание тэнно приводит Японию к современной форме национального государства, норме, навязываемой Западом. Это происходит в конце XIX века, в период формирования режима Мэйдзи. И тэнно, и якудза имеют прямое отношение к Закону: первые, согласно конституции, принимают участие в его создании, пусть даже символическое, вторые его нарушают. На самом же деле и те и другие закон преступают, но по-своему, в зависимости от собственных интересов и обстоятельств.
Революционеры эпохи Мэйдзи с 1868 года терпеливо выстраивали отстраненный и сакрализированный императорский образ, учитывая конституционные и демократические нормы, при этом стремясь не снижать статус своего императора до уровня западных монархов. Критика императора стала преступлением, причем двойным: оскорбление монарха и оскорбление нации, согласно статье 73 Уголовного кодекса, принятого в 1880 году и дополненного в 1907-м. Несмотря на отмену этой статьи в 1945 году, публично оспаривать мнение императора по-прежнему сложно и опасно: ультраправые группировки могут ответить насилием на подобные попытки.
В то же время фигура императора сохраняла неустойчивое положение вплоть до начала XX века. Историк политической мысли Маруяма Масао (1914–1996) отмечал: «Японская империя всегда страдала от страха перед собственным крахом. Япония не может для собственной реструктуризации импортировать европейские системы… вместе с их непрерывными „усовершенствованиями“ во имя модернизации, начиная с периода Мэйдзи. Она также не может просто полагаться на „естественную человеческую природу“. Поэтому, с одной стороны, доминирующие идеологи постоянно опасаются уничтожения европейскими системами исконных японских традиций, с другой стороны — частный экономический сектор оценивает бюрократическую власть как чрезмерно формализованную, несовместимую с текущей ситуацией в аграрной стране. На почве этих противоречий появляются ультранационалистические организации, такие как „Гэнъёся“»[17].
«Гэнъёся», основанная в 1881 году, фактически способствовала становлению современных якудза в политической роли, более того, возможно, она стала причиной их возникновения. До 1945 года она вдохновляла многие ультраправые организации и группировки своей идеологией, изначально популистской (в историческом смысле этого слова, то есть близкой к русскому народничеству), но быстро ставшей ультранационалистической, а затем азиатистской. Наличие различных группировок, формирующихся параллельно с современным национальным государством, ставит вопрос о параллельном сосуществовании противоположных явлений: законности и беззакония, насилия и ненасилия, — то есть вопрос о самой сути понятия «преступный мир».
Сравнение сицилийской мафии, калабрийской ндрангеты, неаполитанской каморры, с одной стороны, и японской якудза — с другой, позволяет выявить как различие, так и сходство между ними, которые соответствуют историко-политическим этапам и географическому расположению. Возникновение Каморры в Кампании, а затем мафии на Сицилии с разницей в несколько лет, то есть в конце XIX века, примерно совпадает по времени с процессом становления якудза в Японии, начавшимся в конкретном регионе — северном Кюсю.
Феномен каморры и мафии, имевший в основном городской характер, но выходивший и за пределы городов (как на Сицилии), тесно связан с монархией Бурбонов, правивших на юге Италии[18]. Их режим рухнул в ходе бурного процесса объединения Италии, когда друг другу противостояли не только отсталые аристократы и предприимчивые буржуа, но и различные социальные и политические слои в таких богатых, стратегически важных районах, как порт Неаполя или Конка д'Оро с его апельсиновыми рощами в Палермо на Сицилии.
В Японии городской субпролетариат использовался для достижения экономических и политических целей в пределах одного региона. Именно в этот период, во время реставрации Мэйдзи, формируется новое государство, основанное на капиталистической системе, которая опасается центростремительных сил по примеру объединения Италии. Но не стоит забывать, что при династии Токугава Япония была раздроблена на враждующие между собой феодальные владения, объединенные отнюдь не по якобинскому принципу, а насильно, под властью сёгуната.
Юго-западные феодальные владения стали основной движущей силой свержения сёгуната и установления нового режима. Особую роль сыграли феоды Тоса на юге Сикоку (нынешний Коти), Тёсю на западной оконечности Хонсю (нынешний Ямагути), непосредственно примыкающий к северной части Кюсю, Сага и Кумамото в меньшей степени и, главным образом, Сацума (нынешняя Кагосима).
Именно в этой части Японии сформировалась среда якудза, то есть организованная преступность, которая стала распространяться по стране, внедряя повсюду свою культуру взаимоотношений. Непосредственно она зародилась на территории нынешней префектуры Фукуока в пределах треугольника: на западе — город Фукуока, столица региона; на юге — угольный бассейн Тикухо; на севере — порты Модзи и Вакамацу (которые после слияния с соседним городом Кокура впоследствии образуют город Китакюсю); напротив Хонсю, по другую сторону узкого пролива Каммон, — порт Симоносэки. Портовые города Фукуока, Модзи и Симоносэки находятся ближе к Пусану, чем к Осаке, «японскому Манчестеру» эпохи Мэйдзи, или к Кобе, не говоря уже о еще более удаленной столице Токио, — само их расположение способствовало развитию имперского азиатизма.
В ходе этого этапа строительства современного национального государства новая японская полиция возникла раньше, чем якудза, а не наоборот. Разница во времени небольшая, но этот факт противоречит интуитивному представлению, будто сначала должна появиться преступность, а уже потом полиция. В этой сфере произошел явный разрыв с феодальной системой. Практика гонингуми, групп из пяти человек, которые следили за соседями, потеряла свое первоначальное значение и в эпоху Мэйдзи постепенно трансформировалась в тёнайкай (квартальные гильдии), хотя историки спорят о прямой преемственности между этими формами. Создается современная полиция, состоящая из государственных служащих. Новые префекты нанимают отряды бывших самураев, или расоцу, для патрулирования крупных городов[19]. Исчезают группы отокодатэ, так называемых отважных мужчин, которые выполняли функции полиции при сёгунате.
По итогам отчета Кавадзи Тосиёси (1834–1879), участника миссии Ивакура, направленной в Европу для изучения работы полиции, японское правительство отказалось от британской модели, которая, как и американская, показалась им слишком децентрализованной и чересчур автономной. В 1870 году оно предпочло французскую модель, более централизованную, при которой полиция полностью подчинялась Министерству внутренних дел, а затем, в 1880 году, объединило ее с немецкой моделью, отличавшейся еще большей зависимостью полиции от правительства[20].
Согласно основополагающему тексту 1876 года, составленному Кавадзи и ставшему на несколько десятилетий своего рода библией для полиции, в первой же статье говорилось: «Нация подобна семье», а шестнадцатая статья гласила: «Японский народ — это дети, а полицейские — их няньки»[21]. В тексте отсутствуют упоминания императора, но также нет ни одного слова о борьбе с якудза (они еще не существовали на тот момент как организованная структура).
Философия патернализма, которую японская полиция демонстрировала с самого начала своего современного существования, до сих пор оказывает немалое влияние на преступную среду, особенно на ее взаимоотношения с судебными институтами, даже несмотря на реформы, проведенные после 1945 года. Принято считать, что японцы не любят обращаться в суд и предпочитают улаживать разногласия полюбовно. Это правда, и статистика подтверждает данный факт. Несмотря на видимость «правового государства», эта привычка объясняется, в частности, крайне малым количество адвокатов на душу населения (в 30 раз меньше, чем в США, которые держат мировой рекорд по этому показателю). В результате становится понятно, почему роль посредника в конфликтах де-факто остается за якудза.
Полиция прекрасно это знает. В результате, когда речь идет не о серьезных преступлениях, а о гражданских делах, полицейские неохотно принимают заявления, предпочитая запугивание профилактике. Свидетельство Итидзи Эйдзи, бывшего якудза, относящееся еще к 1950-м годам, показывает, что полиция идентифицирует и главарей, и участников бандитских группировок. Время от времени она устраивает облавы в игорных притонах, чтобы показать преступному миру, собственному начальству, а заодно и общественности, что полицейские не зря едят свой хлеб. Обязательно производится несколько арестов. Если полицейские сети оказываются пустыми, бандиты отправляют туда нескольких козлов отпущения, чтобы никто не потерял лицо. Члены группировок якудза, которые для этого жертвуют собой, попадают в суд и отправляются в заключение, проходят обряд инициации, называемый мигавари{14}. Такой обряд признается обеими сторонами и серьезно повышает статус этих людей внутри организации. После принятия закона против организованной преступности в 1991 году ситуация на этом фронте, похоже, стала постепенно меняться.
В 1874 году в Токио открылся Кейси-тё — Столичный департамент полиции. Он стал первым учреждением подобного рода в Японии. Объявление о приеме на службу гласило: «[Департамент] рекрутирует в свои ряды представителей самурайского сословия, считающих себя подлинными наследниками японской военной традиции, а не солдатами-призывниками, из которых состоит новая армия»[22]. Однако этот корпоративный дух не помешал новой полиции и новой армии работать вместе и руководствоваться одной и той же военизированной идеологией.
Вопрос проведения политических репрессий встал более чем через тридцать лет после смены режима. В 1900 году издается Закон об общественном порядке и полиции (Тиан кэйсацу хо). За ним в 1925 году следует еще более строгий Закон о поддержании общественной безопасности (Тиан идзи хо). Кроме того, статья 42 Закона о печати, принятого в 1909 году, запрещала любую критику конституции. Однако эти меры не были направлены против преступного мира. Они являлись непосредственно ответом на рост социалистического и профсоюзного движения конца XIX века.