Этот механизм «баш на баш», сливающийся с коррупцией, тесно связан с игрой и театром. Еще в 1930-е годы Анри Мишо называл японцев «народом действия, жеста, театра»[316]. Не стоит забывать и о происхождении якудза от бакуто — профессиональных игроков. С момента вступления в игру участник знает о возможности обмана, у него есть сильное искушении смошенничать самому, и он знает, что может быть обманут соперником. Это общее признание двойственности и связывает партнеров. Стоило человеку войти в мир тэкия, как он попадал в иное измерение со своими законами, где его убеждали, что каждая подделка — редкая ценность. Поднимаясь на сцену, артист понимал, что окружающее его не существует в реальности, или почти не существует, хотя и вполне осязаемо.

Успех гангстерских фильмов, построенных на преувеличенном, доведенном до предела насилии или абсурде, подтверждал принятие этой театральной условности. По мнению театроведа Ватанабэ Мориаки, в период «тридцати славных лет» высокого экономического роста «молодых зрителей привлекали в фильмах о якудза две вещи»[317].

Во-первых, не «среда этих маргиналов с ее жесткой иерархией и традиционными ритуалами, а герои, которые живут на „периферии этой среды“, самой по себе маргинальной, но умеющей приспосабливаться к существующему режиму». Во-вторых, учитывая, что действие обычно разворачивалось в современной Японии, «маргинальный герой носил традиционное кимоно — символ борьбы за справедливость в обществе, развращенном капиталистическими модернизаторами». Его фигура обеспечивала «функционирование коллективного бессознательного современных японцев».

В феодальном мире все участники до определенной степени играли свои роли. Это была игра на уровне, превосходящем сиюминутные порывы, где мимолетное удовольствие требует продления. Нужно было заставить удовольствие длиться, нужно было заставить поверить, что любишь или что любим. Таким образом, создавались целые повествования — о невозможной любви, о ронинах, обязанных отомстить за своего господина, назидательные истории, которые перенимали якудза, которые всегда кому-то должны отомстить. И здесь, на полях этой игры, появлялся еще один японский социокультурный механизм — дуализм между официальным фасадом (татэмаэ) и сокровенными чувствами (хоннэ), и он работал на полную мощность.

Этот уклад, в большей или меньшей степени основанный на условностях, плохо уживался с юридическими рамками, установленными римским правом. В этом укладе «договор купли-продажи противопоставляется пункт за пунктом обмену подарками»[318]. Современная экономическая и политическая система, построенная на обезличивании отношений, где закон должен действовать одинаково для всех, а деньги служат универсальной ценностью и объектом веры, противоречила японской традиции. К революционному насилию социальной группы, пришедшей к власти с Мэйдзи, добавляется еще и социокультурное насилие. Шок от такого сочетания смягчался признанием его необходимости, поскольку нужно было принять западное право, чтобы войти в содружество наций, и сохранить при этом собственную внутреннюю форму.

Некоторые общественные группы открыто способствовали этому. К ним относились борцы сумотори, актеры театра но или кабуки, гейши, а также мастера своего дела, например гончары и краснодеревщики. В то же время якудза получили широкий простор для изобретательности, мастерски адаптируя старые обычаи к новой реальности. Эту глубокую связь между разными формами японской культуры отмечали несколько авторов (Каплан и Дубро, Понс, Ино и др.). Особенно показательна этимологическая и историко-социологическая близость двух понятий: якуся («актер») и якудза («восемь-девять-три», что на сленге означало «ни на что не годный»). Слово «якуся», буквально «человек [играющий] роль», в феодальную эпоху обозначало театрального актера, в частности, в театре кабуки. Этимология самого слова «кабуки», согласно основной гипотезе, происходит от глагола «кабуку», описывающего момент, когда все выбивается из колеи.

В начале XVII века, на исходе междоусобных войн, в разгар гонений на христиан и с установлением сёгуната, примитивные формы кабуки напоминали карнавальные пантомимы, которые часто заканчивались эротическими оргиями. Разврат достигал таких масштабов, что власти постоянно пытались его обуздать, начав с запрета на женское участие в представлениях. Современные якудза, люди, которые управляют подпольными игорными притонами и прикрываются масками социального театра, с антропологической точки зрения предстают далекими последователями тех бродячих актеров. Однако эту связь прервало возникновение унитарного государства в эпоху Мэйдзи.

Принятый образ якудза или его изображение в кинематографе признает существование этой социальной игры. Однако в этом скрывается противоречивое отношение к ней самих японцев. С одной стороны, тщеславие, с другой — ребячество. Стоит ли воспринимать этот образ всерьез? Японцы, при всей условности и ограниченности подобного обобщения, часто производят впечатление больших детей. Об этом свидетельствуют повседневные ситуации, литературные сюжеты, особенности отношений с эросом и значение «кокона» амаэ, психологического состояния, при котором взрослый человек постепенно деградирует.

В этом образе также наблюдаются противоречия с жестокостью якудза, поскольку они, несмотря ни на что, представляли себя людьми с большим сердцем. Ситуация и общество требовали от них наличия одновременно двух несовместимых качеств. В результате вымышленный образ затмевал реальный. Он доминировал и в поведении якудза, бунтующих без повода, и в действиях некоторых ультраправых активистов, демонстрирующих свой нигилизм, как, например, писатель Мисима Юкио.

Действие ради действия, как самодостаточный механизм, служило точкой схождения якудза с национальным героем. Согласно Томасу Гарсену, специалисту по творчеству Мисимы, действие присваивает «определенный статус тому, кто в него вовлекается, превращает его сомнительное и неопределенное существование в героическую судьбу, создает полноту там, где была пустота»[319]. В конечном счете это и есть нигилизм. Разве «Му», «нихил», ничто, сотканное из иллюзии, может представлять высшую ценность в Японии? Требует ли оно от человека освобождения от спонтанного эгоизма и порождает ли то самоотречение, которое характерно и для якудза, и для наемного служащего, работающего на износ?

Однако правила жизни внутри люмпен-пролетариата не нуждались в одобрении какой бы то ни было инстанции. После поражения Японии в войне бакуто, тэкия, буракумины, дзайнити, гурэнтай, а в наши дни хангуре находят свое место в современном обществе и собственные источники идентичности. Оставаясь марионетками в руках экономических и политических кругов, извлекающих свою выгоду, якудза создали собственную среду, которая сопротивляется историческим потрясениям и сохраняется вплоть до наших дней.