Эта система обмена стала возможной благодаря уникальной и в значительной степени привнесенной извне разновидности демократии. Особенно после 1945 года, когда американская оккупационная администрация практически навязала ее, вынудив к уступкам японских руководителей, которые, как мы видели, почти целиком происходили из старого тэнно-милитаристского режима. Логика этой демократии также опиралась на более глубокую традицию — японскую традицию обмена[308].

В отличие от простого обмена, система «баш на баш» создает связь, а затем и целую сеть взаимных обязательств, способных стать крайне обременительными[309]. Именно этот феномен антрополог Рут Бенедикт с большой точностью выделила в своем исследовании Японии[310]. Японцы, что примечательно, полностью узнали себя в этом описании. После перевода ее книга стала бестселлером и обязательной к прочтению даже в самой Японии.

В японской системе «баш на баш» (гири) — «взаимный долг» — также представляет собой «задолженность», проистекающую из он, то есть обязательства, принятого пассивно с того момента, когда человек волей-неволей оказывается в определенной социальной ситуации[311]. Человек получает или «несет на себе он», а затем расплачивается с помощью гири с тем, кто стал источником этого долга. Общество якудза полностью строится на этих принципах. Молодой бандит, которого после обряда посвящения сакадзуки (обмен чашками саке) признают членом банды, получает «он» от своего крестного отца. Его долг-обязательство может стать бесконечным, перерастая в гиму, то есть просто долг в чистом виде.

Когда же речь заходит об императоре, этот долг называют тю («верность»). Данный механизм позволяет понять масштаб верности якудза по отношению к тэнно, историческую и идеологическую связь между миром организованной преступности и ультранационалистическими группами. Все бывшие самураи из «Гэнъёся» и «Кокурюкай» прекрасно это осознавали и целенаправленно внедряли в преступную среду. Делали они это не напрямую. Идеологи в кимоно, вроде Тояма Мицуру, или активисты с обнаженными мечами, вроде Утиды Рёхэя, поручали задачу своим подчиненным (ояката). Этим парням не требовались вечерние курсы о вечных ценностях, поскольку они выполняли приказы и в свою очередь сами требовали беспрекословного повиновения.

Согласно бусидо, то есть военной морали, долг якудза заключался в том, чтобы отомстить за своего оябуна или отстоять его честь. Возмездие, которое определял не «писаный закон», а внутренний кодекс чести, носило название «сокрушить врага» (катаки-ути). В отличие от вендетты, грозившей длиться вечно, среда якудза обладала механизмом остановки порочного круга — через жертвоприношение и самонаказание. Обычай юбицумэ (отсечение пальца) демонстрировал оябуну, что якудза признал свое непослушание. Он же сигнализировал конкурирующей банде о прекращении эскалации. Здесь речь шла не столько о послушании, сколько о верности, способной превозмочь «писаный закон». Оба этих чувства, однако, могли проявляться с равной решительностью, если не слепотой, что создавало деликатную ситуацию.

Мафия и армия во многом похожи: в них царит жесткая иерархия, насилие, круговая порука и культ мужественности. Однако есть ключевое отличие. В армии свобода солдата строго ограничена, инициатива не поощряется, а самонаказание не принято. А вот у якудза была своя зона свободы, которая и делала эту среду сильной. Как писал исследователь Мидзогути, даже при требовании «абсолютного повиновения» (дзэттай фукудзё) оябуну каждый якудза сохранял независимость[312]. Если, конечно, он не получал особого задания (например, убить кого-то), он был сам себе хозяин: вместе с верными друзьями захватывал территорию и выбирал, чем будет заниматься, искал свой «бизнес» (синоги) и источники дохода.

Будь то сгоряча или из холодного расчета, он нередко переступал границы, как явные, так и негласные, установленные начальством или соперниками. Однако, в отличие от солдата, которого за малейшую провинность ждала гауптвахта, якудза всегда имел шанс выпутаться, вступая в рискованную игру и добровольно подвергая себя опасности. Успех в этой игре всецело зависел от его личной ловкости и жестокости, качеств, которые помогали ему завоевать уважение окружающих. Таким образом, создавался уникальный «мир храбрых». Пользоваться своей свободой они могли лишь до тех границ, которые позволяли им крестные отцы. Однако любая самостоятельность немедленно прекращалась, как только нарушения общественного порядка становились слишком серьезными и вынуждали полицию вмешаться.

Иными словами, самурайские ценности переносили и адаптировали к ценностям якудза. Однако не стоит обманываться. С исчезновением самураев как сословия, вместе с их наследственным статусом, особой правовой системой, пучком волос на затылке и мечом, речь пошла уже о чем-то принципиально ином. Власть и ее проводники, такие как «Гэнъёся», имели с идеологической точки зрения большой интерес заставлять общество верить в реальную преемственность между самураем вчерашнего дня и якудза сегодняшнего. Это поддерживало риторику, представлявшую тысячелетнего императора отцом японского народа. Как только американцы-победители, олицетворявшие демократию и современные международные отношения, отказались от устранения института императорской власти и создания республики, о реальной демократии в Японии не могло быть и речи.