Формирование среды якудза относится к ключевому историческому периоду Японии — концу XIX века. В эту эпоху новый режим Мэйдзи, завершив революционные преобразования, закрепил государственную систему вокруг фигуры императора. Идеологической основой для сплочения послужил комплекс идей: обостренное националистическое якобинство, шовинизм и отчасти азиатизм. По сути, японская монархия превратилась в классическую империю. Монарх в ней не сосредоточил в своих руках абсолютную власть диктатора, но стал центральной осью, вокруг которой вращалась вся политическая жизнь, легитимирующей непрерывно расширявшееся имперское пространство.
Серьезный исторический анализ, чуждый фольклорных упрощений, подтверждает теорию плюща. Согласно ей, Япония, подобно Италии, породила современную организованную преступность, хорошо структурированную и занятую специфическими политико-экономическими функциями, именно в момент становления национального единства. На это становление давили внутренние и внешние ограничения. Якудза — синоним современного, унитарного, якобинского государства-нации, основанного на идее общей идентичности.
Прямой преемственной связи между современными якудза и маргинальными группами феодальной эпохи не существует. Очевидно, что с конца XIX века игроки бакуто или торговцы тэкия частично вливались в ряды якудза. Однако очень скоро к ним присоединилась масса новых людей: разорившиеся крестьяне, ронины, сельский люмпен-пролетариат из бедных деревень, шахтеры, портовые грузчики, а также многочисленные изгои и асоциальные элементы.
Сам факт сохранения запрета на азартные игры закономерно указывает на живучесть нелегального по своей сути явления, которое продолжало существовать, несмотря на формальные препятствия. Процессу сопутствовал переходный период, растянувшийся примерно на два десятилетия. В это время режим Мэйдзи искал новые основы государственности, а старые объединения азартных игроков бакуто переживали глубокий кризис. Часть из них удерживала свои позиции, многие исчезали, а их клиентура в тот же период претерпевала коренное преобразование.
Искусная уловка, проделанная самураями из «Гэнъёся», ясно обнажила их истинный классовый выбор. Они стремились приручить и организовать люмпен-пролетариат, пропагандируя ценности самурайского сословия, сформулированные в кодексе бусидо. Цель заключалась не в возвышении этих социальных низов, а в том, чтобы заставить их поверить в свою причастность к великому прошлому, представить себя «активными призраками» ушедшей эпохи в мире, где феодализм теоретически канул в Лету. В действительности, вопреки создаваемому впечатлению, никакой подлинной связи между выходцами из люмпен-пролетариата и благородными отокодатэ самурайского происхождения не существовало.
Последующее присвоение якудза самурайских атрибутов никоим образом не превращало их в настоящих самураев. Эта «игра в видимость» (play) идеально прижилась в среде, изначально основанной на азартной игре (game). Театр, литература, а позднее и кинематограф, романтизировавшие образ якудза, подхватили этот миф. Успех этих интерпретаций полностью зависел от мощи творческого замысла, а точнее — вымысла их создателей.
Тем не менее ценности, которые транслировали бывшие самураи, и методы, которые они применяли, опирались на глубокие пласты японской социальной антропологии. В прежние времена нелегальные практики не считались чем-то из ряда вон выходящим, поскольку их рамки очерчивали четкие социальные статусы, группы и места. В современном обществе, основанном на верховенстве права, ситуация изменилась коренным образом. Но если японское государство эпохи Мэйдзи и последующих периодов устанавливало новые законы, то само общество сохраняло прежние потребности и свои «серые зоны», так как «культурная инерция» продолжала действовать. Подобно тому как власти долгое время допускали проституцию, воспринимая ее как неизбежное зло, они мирились с существованием якудза. Эта новая социальная группа, взявшая на себя организацию люмпен-пролетариата, представлялась им не только полезной, но и исторически обусловленной.
Отношение к насилию строилось на той же логике. Конечно, новое государство быстро присвоило себе право на насилие, но не смогло установить над ним монополию, ни культурную, ни социальную. Силу, насилие и смерть продолжали считать неотъемлемой, даже нормативной частью японского общества. Эта установка приобрела особую весомость, поскольку новые правители сами пришли к власти через насилие, а самурайский этос (бусидо) вновь обрел высокую ценность в проекте имперской реставрации.
Оказавшись у власти, правители Мэйдзи — бывшие самураи, вчерашние активисты, новые солдаты — оценивали насилие позитивно. Они демонстрировали готовность доверять его осуществление другим группам, сохраняя за собой жесткий контроль. Такими группами выступали либо сообщества бывших самураев-азиатистов, организовывавших путчи на континенте (в Корее, Китае), либо вербовщики, нанимавшие шахтеров, грузчиков и докеров. Несмотря на серьезные социологические и географические различия, эту разнородную совокупность объединяло внутреннее название якудза и внешнее, борёкудан, данное полицией. Движение этого процесса в точности повторяло географию становления японского современного капитализма.
Современная, постмодернистская система якудза вышла из четырех крупнейших мегаполисных регионов (Канто, Тюбу, Кансай, Северный Кюсю). Она стала следовать экономической эволюции глобального капитала, осваивая финансы и недвижимость, выходя далеко за рамки традиционных видов деятельности, таких как крышевание и рэкет. Парадоксальным образом новый антигангстерский закон 1991 года поощрил этот процесс. Специалисты называют его «мафиализацией» (мафияка), усматривая в нем исчезновение или перекомпоновку традиционных моделей в пользу стандартизированной преступной деятельности.
Поскольку формирование этой среды заняло много времени, ее до сих пор отличает разнообразие исторических наследий. Преступность в стиле Кансай, которую олицетворяет клан «Ямагути-гуми», демонстрирует гораздо более структурированный и иерархический характер с четкими уровнями организации и хорошо отлаженными цепочками приказов. В то же время преступность в стиле Канто кажется более «свободной» и федеративной. В целом банды сохраняют относительную автономию и контролируют собственные территории — навабари. Эта мозаичная картина заставляет задуматься об условности самого термина «преступность» в единственном числе, ведь ни единого лидера, ни единой организации здесь не существует.
В этом смысле среда якудза представляет собой одновременно и контргосударство, которое, признавая существование официальной власти, нарушает ее правила, и даже антигосударство, которое тайно предлагает новую социальную организацию. Именно ее ультранационалистические или азиатистские течения стремятся навязать всему обществу. Таким образом, в якудза присутствует элемент анархии, но он немедленно находит свой предел в признании верховной власти, будь то авторитет крестного отца или императора.
Сама система навабари не подчиняется единой пространственной модели. Согласно Мидзогути Ацуси, в ней можно выделить два типа. «В Канто территориальное сознание сильнее» и распространяется от квартала к кварталу или от улицы к улице, тогда как «в Кансае оно более фрагментировано» и существует от заведения к заведению, от магазина к магазину[306]. Например, в недавнем прошлом, до появления мобильных телефонов, одна банда могла оставить свои контакты для секс-услуг на левом стекле телефонной будки, а другая — на правом.
Каждой навабари соответствует особая социальная и экономическая география, которая определяет тип преступной деятельности. Секс-индустрия концентрируется в увеселительных кварталах сакариба. Теневые сделки с недвижимостью процветают в зонах активной городской перепланировки. Организация рынка поденного труда происходит в районах ёсэба крупных городов (Санъя в Токио, Котобуки-тё в Иокогаме, Сасадзима в Нагое, Камагасаки в Осаке). Социологическое происхождение якудза тесно связано с их историческими корнями: корейские или китайские кварталы, гетто буракуминов. Штаб-квартиры банд часто располагаются именно там, однако большинство самих якудза проживают в других местах.
Направление строгой и жесткой иерархии, которое пропагандировали «Гэнъёся», бывшие самураи и якудза, получило кодификацию в современном бусидо, основательно переписанном и переосмысленном. Эта эволюция, вновь напоминающая ловкий фокус, обладала двойной дерзостью. С одной стороны, она заменяла иерархическую, почти межличностную связь подчинения между даймё и самураем-вассалом на столь же конкретную связь между оябуном и рядовым якудза. С другой стороны, она добавляла другую, более абстрактную связь между императором и гражданином.
Самурай умирал не за императора, а за своего господина[307]. Однако от современного японца, будь то солдат или гражданин, требовали смерти уже за императора. Ультраправый активист должен был показывать пример, а якудза — стать воплощением верности. Но якудза, часто считавший себя свободным человеком без привязанностей, не мог воспринимать себя рабом начальника. Он обязан был слепо повиноваться оябуну, но взамен получал экономическое, социальное и моральное удовлетворение, а также защиту «как в семье» (ikka), где крестный отец выступает в роли родного отца. Ключ скрывается именно в этой замене. Благодаря ей только и можно понять то, что с неяпонской точки зрения могло казаться невероятно высоким уровнем коррупции, как в сфере социально-экономического рэкета, так и в области сговора с политиками.