В течение первой трети XX века, когда в Японии формировались различные политические течения, сопровождавшиеся рядом событий («рисовые беспорядки» 1918 года, провал поправки о расовом равенстве в 1919 году, международные конференции, ограничивающие военную мощь Японии, Мукденский индидент 1931 года), якудза усилили свою преступную деятельность. Это выглядело как разделение задач между теневой сферой незаконной деятельности, осуществляемой преступным миром, и не менее незаконной, но более идеологически мотивированной подпольной деятельностью, осуществляемой ультранационалистическими политическими группами.
И на самом деле, это не одни и те же люди. Якудза набирали своих сторонников из пролетариата, люмпен-пролетариата или деклассированных элементов. Политические группы же вербовали своих членов среди идеалистически настроенной молодежи из среднего класса. Это были представители городской, реже сельской среды, как правило, имеющие образование или как минимум умеющие читать и писать. Все чаще в ультранационалистические группы также начали вступать военные, как солдаты, так и офицеры. Несмотря на смену поколений и появление новых политических фигур, связь между этими мирами обеспечивали хорошо известные Тояма Мицуру и Утида Рёхэй.
Кроме того, нелегальная торговля, которую вели некоторые военные в Китае, побуждала их к тесному сотрудничеству с якудза и китайскими преступными группировками. Их связи с ультраправыми кругами не ослабли и после поражения 1945 года. Всех их объединяло одно и то же мировоззрение, в котором доминировал этос насилия как универсального средства установления власти во всех формах. Мало того, насилие стало традиционным ритуалом и обрело идеологическую базу. Заложенное еще в культе «пути воина» (бусидо), оно становится социально признанной нормой[115].
Воспринимаемое как нечто само собой разумеющееся, оно не противоречило традиционным моральным устоям. Окава Сюмэй (1886–1957), один из главных и наиболее утонченных теоретиков японских ультраправых, будучи сторонником азиатизма, прекрасно разбирался в философии Ганди и понимал всю важность ненасилия для освобождения Индии. Но то была Индия. Все это мало имело отношения к Японии, где «Тело нации» (кокутай{24}), национальная идентичность, воплощалась в императоре, и его надлежало защищать любой ценой, в том числе и с применением насилия.
Возникало впечатление, что группировки якудза и ультраправые организации действуют одинаково и под одними и теми же предлогами. Эта закономерность сохранялась даже тогда, когда к ним проявляли интерес судебные органы. В 1878 году Хакода, один из основателей «Гэнъёся», выступил перед собранием «добровольных воинов» (юси). Настраивая их против политиков, он провозгласил установку: «Убьем министров и префектов! Если бы сотня воинов, готовых умереть, довела это действие до конца, можно было бы одним ударом свергнуть правительство». Этот лозунг взял на вооружение преступный мир и руководствовался им для устранения соперников или просто неугодных[116].
Насилие не только служило инструментом для достижения цели, но и использовалось для оказания психологического воздействия. Сочетание крайней жестокости и строгой иерархии приводило к слепому подчинению и практически абсолютной покорности. Система доминирования носила не индивидуальный, а коллективный характер.
И якудза, и ультраправые использовали два основных метода в своей «работе»: шантаж и наказание. Оба этих метода требовали предварительного унижения жертвы. Преступники должны были сначала внушить себе презрение к человеку или группе людей, против которых планировали применить насилие. Тояма Мицуру задавал тон, поскольку «понял, что страх быть убитым представляет собой оружие, по меньшей мере столь же мощное, как и само убийство, и, будучи лидером группы людей, связанных с ним личными узами, знал, как этого добиться»[117].
В июле 1912 года, после смерти императора Мацухито, которому посмертно было присвоено имя Мэйдзи, Тояма Мицуру (на тот момент лидер «Гэнъёся») публично обратился к министрам с риторическими вопросами: почему же те не позаботились о здоровье императора? Не считают ли они себя ответственными за его смерть? Не должны ли они уйти в отставку или даже совершить самоубийство? Тояма Мицуру, очевидно, не ждал ответов на эти вопросы, но публично отмечал: у либералов, к которым он относил министров, отсутствуют моральные ориентиры. По словам Мориса Пэнге, «таким образом укреплялась манипулятивная риторика шантажа: раз ты не можешь убить себя, значит, ты недостоин жить. Призыв к самоубийству становился и прологом, и оправданием убийства»[118].
Шантаж осуществлялся различными способами: путем распространения компрометирующих материалов, просто угрозами или обещаниями расправы в случае неподчинения. Ультранационалисты посылали своим жертвам кинжалы, подобно тому как мафиози присылают муляжи гробов. В японском контексте это имело двойной смысл: с одной стороны, угроза физической расправы, с другой — склонение к совершению самоубийства, которое может трактоваться как способ восстановления утраченной чести.
Если шантаж не срабатывал, и якудза, и ультраправые переходили к действию, то есть к казни. В 1920–40-е годы, в период так называемой темной долины (курай танима) — эпохи военно-фашистского режима в Японии, — убийства совершались с убеждением, что «мы убиваем не меньше, чем в других странах, но в отличие от них мы это делаем по велению совести: наши жертвы не заслуживали жизни»[119]. На врага, подлежащего уничтожению, вешали ярлык предателя, изменившего императору, родине, нации, армии, клану, не оставляя права на существование.
Более того, не убить предателя считалось моральным преступлением, проявлением не столько трусости, сколько унизительной слабости. Риторика «доблестного воина» (сиси) не столько оправдывала, сколько облагораживала насильственные действия. «Любое насилие объясняется необходимостью справедливого наказания, которое должен понести предатель. Убийцы, совершая казнь, не сомневались в собственной правоте»[120].
Ультраправые использовали и другую тактику, которая также провоцировала социальное насилие и оправдывала вмешательство якудза: это распространение слухов. В качестве одного из самых низких и смертоносных примеров можно привести историю с распространением заведомо ложной информации о том, что корейцы, анархисты и коммунисты воспользовались хаосом после землетрясения 1923 года для отравления колодцев, мародерства и грабежей. Организация «Кокурюкай» опубликовала сфабрикованный отчет о зверствах корейцев и социалистов, а также ходатайствовала об амнистии для их убийц[121].
Возникшие на севере Кюсю, якудза и «Гэнъёся» постепенно распространили свои ценности и принципы организации по всей стране. Этот процесс совпал с объединением Японии, которое шло через политическую централизацию и унификацию институтов, таких как школа и армия. Последняя, перестав быть сборищем феодальных дружин и превратившись в национальную, а затем и имперскую силу, создала идеальную среду для укоренения норм преступного мира и ультраправых. Этому способствовали военизированная и националистическая риторика, физические упражнения и боевые искусства, обучение обращению с оружием, гнетущая и жестокая иерархия, а также общая атмосфера насилия.
В новых военных школах, создававшихся в начале XX века, применялась интенсивная идеологическая обработка, о чем свидетельствуют мемуары современников. Срочная служба, ставшая обязательной для всех взрослых мужчин, отличалась еще большей суровостью. Малейшее неповиновение могло повлечь за собой избиение или проявление диких форм дедовщины. Армейское «воспитание» такого рода приводило к чудовищным зверствам на поле боя. Случаи расчленения вражеских солдат отмечены и в период Пятнадцатилетней войны (в частности, Нанкинская резня зимой 1937 года), и во время «маршей смерти», и в деятельности «Отряда 731» с его экспериментами над людьми с использованием вивисекции. В армии открыто культивировался фанатизм, процветавший в атмосфере страха и подавления личности.
Практика «скрытых операций» (докусан сэнко), а именно убийств, похищений и шантажа, становится все более распространенной в армии. Частично она была заимствована из Германии, но имела параллели и в методах якудза[122]. Она вселяла ужас в военнослужащих всех уровней.
Одним из факторов, приведших Японию к Пятнадцатилетней войне, безусловно можно назвать ряд антигосударственных выступлений, реализованных под началом офицеров японской армии. Несмотря на то что они, очевидно, действовали без санкции правительства, в конечном итоге получили его поддержку, в том числе через судебную систему, которая проявляла снисходительность к преступлениям ультраправых против анархистов, коммунистов или просто политических оппонентов либерального толка.