Из северного Кюсю модель якудза распространялась на всю страну, двигаясь с запада на восток. Ее социокультурная система органично воспроизводилась в подходящих для этого местах, в частности в портах, главных центрах притяжения азартных игр, особенно среди докеров. Один из нынешних крестных отцов Иокогамы подчеркивает: «Раньше мы много работали с докерами. Они были поденщиками и поэтому получали зарплату ежедневно, в конце дня, наличными. Якудза ждали их у выхода из порта, чтобы принимать ставки»[99].
Работа докера тяжела, но, в отличие от шахты, работающей безостановочно, порт чаще сталкивался с простоями. Эти простои способствовали распространению такого времяпрепровождения, как азартные игры. Образ жизни этого пролетариата пресса описывала стереотипно: «Они тратят много денег на выпивку или азартные игры, они постоянно дерутся на улицах, их кварталы перенаселены и грязны, их жилье очень тесное, и семья из шести человек может жить в одной комнате на шесть татами. <…> Большинство детей не ходит в школу. Нам очень трудно понять их образ жизни и их менталитет»[100].
В наше время с переходом портовых рабочих на фиксированную зарплату эта система ушла в прошлое, а повсеместное использование контейнеров резко сократило численность портовых грузчиков. Однако в начале XX века система стремительно расширялась, захватывая ключевые современные японские порты: помимо Модзи, это Кобе, Осака, Нагоя, Иокогама, Токио и другие.
В 1893 году в Модзи восемь группировок (куми) вербовали грузчиков (накаси) и докеров (окинакаси), работая по системе ояката. Часто это были поденщики, называемые гондзо, занимавшиеся погрузкой угля или товаров[101]. Их ежедневные расходы (проживание в общих спальнях хэя, питание) вычитались из заработной платы как боссом (куми-гасира), так и бригадиром (когасира). «Таким образом, угольные докеры эксплуатируются дважды»[102].
По одним оценкам, численность угольных докеров в Модзи в период с 1890 по 1930 год колебалась от трех до шести тысяч. По другим, к 1905 году их количество выросло до четырнадцати тысяч, причем женщины составляли около четверти от этого числа. Три четверти всех рабочих города были заняты в портовых работах. До открытия в ноябре 1942 года железнодорожного тоннеля под проливом Каммон погрузка и разгрузка судов требовала огромного количества рабочих рук.
В течение первой трети XX века промышленную экспансию Японии обеспечивал двойной городской рынок рабочей силы: один считался «нормальным», а другой пополнялся из «трущоб» и обычно находился под контролем якудза[103]. «Патроны» (ояката), а на самом деле жулики, постепенно превращались в крестных отцов (оябунов). Уроженец Модзи Оонага Кэнъити (1923–1970), один из крестных отцов раннего послевоенного периода и основатель банды «Оонага-гуми», был сыном когасиры из Модзи.
Предпринимателям также требовались людские ресурсы для налаживания торговых отношений между различными портами Японии. Один из таких предпринимателей, Ёсида Исокити, занятый в угольной и сталелитейной промышленности северного Кюсю, постоянно направлял для этого своих кобунов в Осаку, Иокогаму, в порты Сикоку и особенно в Кобе[104].
Кобе входит в семерку японских портов, открытых для международной торговли согласно Ансэйским соглашениям 1858 года. Наравне с Иокогамой, он демонстрировал стремительный рост грузооборота, превратившись из простой рыбацкой деревни в крупный город. Японские власти разместили иностранные представительства в отдалении от существующих крупных центров — в Иокогаме при Эдо/Токио и в Кобе при Осаке и Киото. Это решение отражало их нежелание допускать смешения японцев с иностранцами, которых, в свою очередь, стремились ограничить в передвижении и держать под наблюдением. Международная активность в портах рождает новые виды деятельности, что привлекает рабочую силу из пролетарских и люмпен-пролетарских слоев. Так, в Кобе оседает множество буракуминов.
В портовых и промышленных центрах Японии разворачивается скрытая борьба между бандами, выстраивающими патерналистские отношения, и первыми профсоюзами рабочих. Последние изначально боролись за улучшение условий труда, в том числе за сокращение рабочих смен, длившихся не менее тринадцати часов. В то же время в 1900 году был принят Закон об общественном порядке и полиции (Тиан кэйсацу хо), направленный на подавление забастовок и борьбу с профсоюзами, набирающими силу с 1897 года.
К этому первому уровню противостояния добавляется второй — конфликт между неквалифицированными рабочими, контролируемыми системой ояката/якудза, и квалифицированными. Именно они первыми начали объединяться в современные профсоюзы, проявляя при этом большую восприимчивость к социалистическим идеям, за что были названы противниками «рабочей аристократией» (родо кидзоку)[105].
Томинага Камэкити, направленный в Кобе Ёсидой Исокити, получил задание организовать погрузочно-разгрузочные работы в порту. Он ввел характерную для угольного бассейна Тикухо систему вербовки через ояката. Томинага управлял докерами, играя роль надсмотрщика. Условия найма, проживания и жизни в трущобах Сакаэмати (что переводится как «Процветающий город») почти полностью повторили уклад угольного Тикухо. Жизнь в бараках полностью контролировали ояката.
Осима Хидэкити, еще один уроженец северного Кюсю, при поддержке городских властей Кобе создает транспортную компанию, опираясь на две группы «подрядчиков». В 1912 году он нанимает охранником некоего Ямагути Харуки (1881–1938), бедного рыбака, приехавшего с расположенного неподалеку острова Авадзи в поисках работы[106]. К 1915 году Ямагути собирает вокруг себя пятьдесят докеров — так рождается «Ямагути-гуми». Успеху способствует вовремя случившееся самоустранение конкурирующих банд.
Харуки нашел два новаторских подхода, которые выделяли его на фоне мелких криминальных групп, чья незаконная деятельность обычно заключалась в организации азартных игр и контроле за ними, а законная — в вербовке. Во-первых, он инвестировал в профсоюзное движение на корпоративной, индивидуальной, не социалистической основе, объединив сначала докеров, а во-вторых — в мир развлечений, в частности в строительство театров, где исполнялись упомянутые во введении нанива-буси.
Его старший сын, Ямагути Нобору (1902–1942), принявший руководство группировкой в 1925 году, продолжил дело отца в том же направлении. Помимо устаревших нанива-буси, он обратился к миру сумо и театра. Тесные связи с сумо возникли в тот момент, когда этот вид борьбы переживал процесс национализации в форме заново изобретенной традиции — ведь организации состязаний в виде полноценных спортивных соревнований прежде не существовало. Вместе с тем в нем начали использовать множество традиционных элементов: одеяние судьи, конструкция дохё, ритуалы[107] и пр. Этот феномен появляется в Токио: именно в столице император Мэйдзи покровительствовал первому турниру 1884 года, а позже там же создали первую современную ассоциацию сумо.
В Кансае, в Киото и Осаке, организация современного сумо приобрела иные формы, в большей степени ориентированные на зарубежные гастроли. С 1930 года армия взяла бразды правления в свои руки. Кэндзи Тирни даже говорил о «милитаризации» сумо, отмечая в этой борьбе физическую и символическую связь с императором. Именно в это время Ямагути Нобору становится покровителем Таманисики, тридцать второго ёкодзуна. Неотрадиционалистская риторика, окружавшая борцов сумо, идеально подошла для культурной самолегитимизации якудза, строившейся вокруг рыцарских ценностей.
Ямагути Нобору продолжил инвестиции в популярные зрелища и даже создал в своей группировке специальное подразделение: Отдел представлений (Когёбу). Его начинание развил преемник, Таока Кадзуо (1912–1981), третий крестный отец «Ямагути-гуми», превративший свою группировку в самую могущественную банду Японии. Таоку особенно привлекало пение и новый жанр энка, неотрадиционного романса, популярного в барах Кансая. Помимо управления шоу-бизнесом, театрами (такими как «Кобэ Мацутакэ гэкидзё») или продюсерскими компаниями, он проявлял «несомненное чутье в обнаружении талантов». Именно он в начале пятидесятых годов запустил карьеру одной из крупнейших звезд энка, Мисору Хибари (1937–1989), урожденную Като Кадзуэ, которую ему представили, когда ей исполнилось одиннадцать лет[108].
В джунглях хищник не бывает одинок. У него всегда есть конкуренты. В северном Кюсю Ёсиде Исокити пришлось столкнуться с соперником, который обосновался по другую сторону пролива Каммон, в Симоносэки — неким Хорой Асаносукэ (1883–1975). Его отправили в Симоносэки представители бакуто из «Айдзукотэцу-кай» (основанной в 1886 году в Осаке), с тем чтобы освоить новую территорию неподалеку от перспективного промышленного бассейна северного Кюсю. Там он проявил изрядную активность, сочетая азартные игры с коммерческими предприятиями в строительном секторе. Помимо этого, его избрали в муниципальный совет Симоносэки, где он стал вице-президентом, а затем, в феврале 1930 года, депутатом. С помощью своей группировки «Каготорa-гуми» он внедрился в мир современных развлечений, в том числе в сферу, связанную с театром и кино, что позволило ему расширить круг деятельности и вербовки. Хора инвестировал также в рыболовство, поскольку Симоносэки представлял собой крупный порт, расположенный через пролив от промышленного порта Модзи. В 1931 году он занял пост первого президента холодильной компании «Сёва» (Сёва рэйко).
С приходом таких фигур, как Хора Асаносукэ или Ёсида Исокити, сменилось не только поколение, но и сама эпоха: бывшие игроки сняли кимоно, надели костюм с галстуком, превратившись в профессионалов бизнеса и политики. Однако соперничество никуда не исчезло. Экономическое, поскольку Хора сумел расширить свое влияние на соседнее Кюсю, вотчину Ёсиды. И политическое, поскольку первый состоял в «Сэйюкай», второй — в «Минсэйто». Но идеологические различия между двумя политическими партиями, впрочем, незначительные, и в данном случае мало что значили. Речь идет главным образом о разделе сфер влияния. Хора был избран депутатом, присоединившись к «Сэйюкай» под дружеским давлением генерала Танаки Гиъити, который вынужден был уйти с поста премьер-министра в 1929 году и искал способы восстановить влияние. Будучи уроженцем префектуры Ямагути, Танака разыграл местную карту.
Хора и Ёсида держались на расстоянии. Даже пакт между двумя лидерами заключали через посредников. Хора приходился «братом» якудза Осиме Хидэюки из Кобе, который, в свою очередь, считается «младшим братом» Томинаги Камэкити, бывшим кобуном самого Ёсиды Исокити. Другими словами, Хора выступал по отношению к Ёсиде косвенным «младшим братом». Забота о нейтралитете, которую историография якудза квалифицирует как «рыцарскую» (кёкаку), на самом деле продиктована вполне понятным интересом. Начало XX века выглядело многообещающим для бизнеса, в то время как авантюрный дух борьбы находил свое применение по другую сторону пролива — в Корее или Китае. Но насилие никуда не делось. В ноябре 1931 года зарезали насмерть муниципального советника Симоносэки за критику мэра. Нападавшим оказался молодой кореец, работавший на предприятии Хоры, который поддерживал мэра и просто убил его противника. Хору подозревали, но не тронули. Убийцу приговорили к семи годам тюрьмы[109].
Путь Ёсиды Кэйтаро (1899–1988), приемного сына Ёсиды Исокити, демонстрирует другую грань мира якудза: стремление к признанию при сохранении идеологической направленности. Кэйтаро работал в управлении угольной шахты «Мицубиси», затем занимался нефтяной отраслью. А после двух сроков в окружном собрании Фукуоки стал депутатом от второго избирательного округа Фукуоки на выборах 1942 года по списку, рекомендованному властями.
Однако в 1944 году Ёсида Кэйтаро выступил в Национальном собрании, критикуя отсутствие финансовых отчетов о военных расходах. Арестованный в марте 1945 года за это выступление, сочтенное непатриотичным, в тюрьме он открыл для себя Библию. После освобождения принял крещение и стал пастором баптистской церкви в Вакамацу. Со снятием запрета на занятие государственных должностей в октябре 1950 года он выдвинул свою кандидатуру на муниципальных выборах 1951 года в Вакамацу. Сначала его выбрали мэром, а затем с 1963 года три срока подряд он возглавлял Китакюсю — агломерацию, объединившую пять соседних городов: Модзи, Кокуру, Вакамацу, Явату и Тобату.