В конце XIX века наблюдалось объединение игроков-бакуто и вербовщиков-ояката в организованные банды. Их идеологическая платформа близка к ультранационализму, сфокусированному на сакральной фигуре императора, а также к азиатизму. При этом они не усматривали противоречия в стремлении навязать японского императора, пусть даже в качестве символического правителя, народам Китая, Кореи и других азиатских стран.

Из своей истории они сохранили любовь к дракам, возведенную в ранг искусства через боевые единоборства, в первую очередь кэндо и дзюдо, а также семейственно-патерналистские отношения «оябун — кобун», ритуалы и прочие социальные маркеры.

Позорные при феодализме, поскольку служили для клеймения преступников или мошенников, татуировки (ирэдзуми), которые они предпочитают называть хоримоно, превратились в знак принадлежности к мафии. Их нанесение стало формальным посвящением в члены банды, которое доказывало выносливость татуируемого и символизировало необратимость его пути.

Незаконная деятельность, выполнение грязной работы и участие в политике, свойственные якудза XIX века, достигли своего апогея на Кюсю с появлением Ёсиды Исокити (1867–1936). Японская историография, кстати, называет его «предком современных якудза» (киндай якудза-но со)[94]. Хотя формально он не состоял в «Гэнъёся», его всегда связывали с этой организацией тесные отношения. Эта фигура экономически и политически полностью соответствовала идеологу Тояме Мицуру. Оба выходцы из одного региона, общавшиеся друг с другом, они вращались в одной экономической среде — мире угольных шахт — и выступали приверженцами насильственных операций. Ёсида усовершенствовал организацию наемных головорезов, в которую входили бакуто, лодочники, угольщики, а позднее — грузчики и докеры, превратив ее в четко организованную систему[95].

Его отец, Ёсида Токухэй, ронин, служивший хозяину Мацуямы на Сикоку, поселился в Асии — городке, расположенном в устье реки Онгагава на одинаковом расстоянии от Модзи и Фукуоки. Исокити, родившийся там накануне реставрации Мэйдзи, после смерти родителей рос в бедности. В шестнадцать лет он нашел работу на угольных барках, курсирующих по реке Онга. При поддержке младшей сестры Суэ, содержавшей бордель в портовом квартале красных фонарей Вакамацу напротив Модзи, он приобрел собственную лодку и создал куми (банду) лодочников. Далее он отправился в корейский Пусан, где собрал команду докеров. Пользуясь войной между Китаем и Японией, он нашел там китайскую рабочую силу. Он разъезжал по Кюсю, скупая девушек для отправки в бордель своей сестры. Открытый им ресторан превратился в стратегически важное место. Ёсида Исокити также питал страсть к азартным играм. Благодаря деньгам, одолженным у сестры, и своим связям он вошел в мир бакуто.

Он правил всем бассейном реки Онгагава как вербовщик-оябун. В 1899 году к нему обратились чиновники и предприниматели Вакамацу, обеспокоенные участившимися уличными разборками, с просьбой навести порядок. Ёсида согласился и начал вербовать головорезов в качестве кобунов. Очень скоро, уже в 1900 году, он разбил банду «Эдзаки-гуми» и распространил свое влияние на весь северный Кюсю. Так он стал большим боссом.

Вступление в его банду открывало путь к бегству из сурового мира угольных шахт, где мигранты и временные рабочие (ватарифу) сталкивались с плохим к себе отношением и часто носили клеймо чужаков (ёсомоно). Это означало одновременно восхождение по социальной лестнице и, парадоксальным образом, форму интеграции. Теперь уже они сами внушали окружающим страх и уважение, полагавшиеся бандитам. В 1912 году Ёсида Исокити купил собственную шахту, а позднее основал транспортную компанию.

Опираясь на свои связи и состояние, он вошел в мир политики. В 1915 году он одержал победу на выборах в депутаты, обойдя кандидата от правящей партии «Сэйюкай». С этого момента он постоянно сохранял свой мандат вплоть до 1932 года, сначала в рядах Конституционной партии «Кэнсэйкай», созданной в 1916 году и пользовавшейся поддержкой дзайбацу «Мицубиси», а затем в партии «Минсэйто» после слияния 1927 года. Его охрана регулярно прибегала к насилию. Таким образом, Ёсида Исокити заслужил известность как один из первых «парламентариев-рыцарей» (кёкаку гиъин), прорвавшихся к центральной власти, а на самом деле «парламентариев-гангстеров». Этот эвфемизм лишь слабо маскирует его силовые вмешательства в работу парламентских сессий и мафиозные дела. В 1919 году неизвестные зарезали директора газеты, позволившего себе критику Исокити. В 1921 году он угрожал срывом общего собрания судоходной компании «Ниппон юсэн кайся», принадлежавшей «Мицубиси», чтобы заблокировать ее переход в другие руки.

В ходе этой деятельности формируются многие характерные черты современной японской преступности: стратегия и контрстратегия вмешательства в собрания акционеров, сговор между политическими лидерами, экономическими воротилами и якудза, взаимные запугивания и публичная демонстрация силы. Атмосфера открытого или скрытого насилия, которую он культивировал, прокладывает путь методам милитаристского фашизма.

Не имевший образования выходец из простонародья, Ёсида Исокити олицетворяет характерный пример нового политического поколения, строящего карьеру не на династическом наследии, а благодаря опоре на местные ресурсы в различных регионах[96]. Он активно вращался в мире сумо, предпринимал усилия, чтобы вступить в ассоциацию, занимающуюся положением рабочих-шахтеров, — Общество взаимопомощи в угольной промышленности (Сэкитан когё годзёкай). Это членство позволяло ему одновременно проявлять патернализм и пристально следить за настроениями среди рабочих. Осенью 1937 года данная ассоциация приняла участие в вербовке корейцев для принудительных работ, чтобы восполнить нехватку рабочей силы, вызванную отправкой японцев на фронт[97].

Хотя новые методы найма постепенно вытесняли систему вербовщиков-бакуто-ояката, отношения «оябун — кобун», принятые у современных якудза, получают распространение как модель социального управления внутри предприятий. Например, Кайдзима Райсукэ (1845–1916), бывший торё, ставший третьим «угольным королем» Тикухо, проповедовал и практиковал ее среди своих рабочих по модели «родитель — ребенок» (ояко). Именно такую модель он использовал для модернизации социальных отношений на своих угольных шахтах в начале XX века. Историки спорят: Кайдзима был ностальгирующим традиционалистом или убежденным новатором?[98] Однако, в сущности, ответ не так важен: его деятельность отражала общую тенденцию адаптации старых принципов к новым условиям.