Пират не спеша подходит к плите и сдвигает крышку кастрюли. И тут же отступает на шаг: горячий пар крепко шибает ему в нос. Но когда облако рассеивается, он снова склоняется над булькающим варевом.

– Шляпой клянусь, – шепчет он, – я и не знал, что еда может так божественно пахнуть!

Боцман тоже инспектирует кастрюлю и велит Пирату садиться за стол: еда с минуты на минуту будет готова.

– Представляете, я этой красивой посудиной ни разу тут не пользовался, – говорит он, переливая дымящийся тринидадский суп в большую фарфоровую миску.

– У тебя гостей не бывает? – спрашиваю я.

– Ну…

– Надеюсь, она чистая? – перебивает его Пират.

– Чистая? – переспрашивает Боцман недоуменно.

– Миска чистая?

– Еще бы!

– Я же не могу так рисковать! – смеется Пират. – Зависнуть здесь из-за поноса у меня времени точно нет!

Пират хохочет, я тоже усмехаюсь. А Боцман только качает головой и бормочет, что в море у нас обоих башню перекосило.

Он водружает миску на стол.

– Ну вот, ешьте и не галдите, – говорит Боцман строго, но глаза у него улыбаются. – Накладывайте себе сами!

Пират поднимает стакан.

– Друзья мои! – начинает он.

Маленькая кухня вся сочится запахом кокоса и лайма.

Беседа течет не запинаясь, но с каждым глотком лайм и чили заново обжигают язык. Я никак не могу наесться. Вернее, я никак не могу не есть еще и еще.

Мы болтаем, едим и пьем (я-то газировку, хотя запотевшие зеленые бутылки с пивом выглядят заманчиво). И так почти до полуночи.

Потом мы с Боцманом моем тарелки и все втроем выходим наружу, в ночную прохладу.

Звезды сияют невозможно ярко.

– Так… – говорит Боцман. – Мы же не будем коротать такую ночь в пыльных кроватях?

Он вручает каждому подушку и плед.

И мы устраиваемся на росистой траве, удобно положив под голову подушку, и говорим, говорим, пока один за другим не смариваемся, теряем нить разговора и засыпаем.