Я неловко шлепаюсь на пирс прямо к ногам Пирата и бойких девиц. Одна коленка кровит, но есть проблема посерьезнее – прикрыть руками прореху в разодранных штанах. Девицы таращатся на меня во все глаза. Вернее, на прореху. И жалеют меня: «Oh, poor boy»[4].

Poor?! На себя посмотрите! – думаю я, хромая в ближайший туалет.

Выглядит туалет устрашающе. Там дикая толпа. И чудовищная вонь. Народ в Тринидаде какает не слишком метко: больше попадает на пол, чем в толчок. Я беру бумажные полотенца и прикладываю к ободранной коленке. Печет чертовски.

Тут в дверях появляется Пират. Увидев, что я держусь за коленку, он спрашивает:

– Все в порядке, парень?

Коленка так горит, что мне трудно сдержать слезы. Да еще эта невыносимая вонь вокруг.

Видно, Пират дотумкал, что я не в лучшей форме; он подошел ко мне и крепко обнял.

– Прости меня, парень. Я правда извиняюсь. Вел себя как дурак, павлинился перед дамами…

Похоже, он раскаивается искренне. Когда долго живешь вместе, такие штуки начинаешь чувствовать.

– Все норм, – отвечаю я.

* * *

Выйдя из вонючего туалета, мы плечо к плечу двинулись по набережной. Интересно, почему никто не обращает на нас внимания? На берег сошли два светловолосых норвежца: один – растерянный подросток, другой – отощавший жилистый старик, похожий на привидение, с повязкой на глазу и в пиратской шляпе. И ноль реакции. Кроме тех девиц на причале, никто нами не интересуется.

Пират говорит, что просто здесь так живут.

– Когда что-то происходит, всем занятно. Но любопытства им хватает ровно на две минуты, разве что глубоководный спрут кого-то слопает или гигантские устрицы размелют беднягу в пюре.

– Знаешь, так даже лучше, – говорю я и наклоняюсь посмотреть на ссадину.

Кровь уже не идет, и болит гораздо меньше. Но стоит мне нагнуться, как ноги вязнут в земле, они словно проваливаются в нее по колено. Пират объясняет, что так всегда бывает, когда после долгого морского перехода сразу сходишь на берег. От его слов мне становится спокойнее на пару градусов.

Мы сворачиваем в город. Улицы делаются у́же и как-то темнее, что ли. Мы идем очень долго, хотя на удивление быстро, и наконец останавливаемся у открытой двери с рукописной вывеской. «Долговязый епископ» – значится на ней. А ниже – «Открыто» и «Напитки».

– Первая остановка, – объявляет Пират.

Голос у него странно сиплый, но в последние дни такое не редкость. Пират трет горло. И я не понимаю, то ли оно у него взаправду саднит, то ли он театр устраивает, чтобы зайти и пропустить кружку-другую.

В «Долговязом епископе» темно и довольно прохладно. В одном углу пятеро парней в рубашках с оторванными рукавами рубятся в какую-то игру и по очереди трясут кости в кожаном стакане. Один из компании громко подбадривает себя, когда наступает его черед.

За маленьким столиком метрах в трех от нас, не больше, сидит спиной к нам великан. Он тянет пиво из кружки размером с большой графин. На нем линялый джинсовый жилет на голое тело, очень грязные джинсы и белая бейсболка. И он босой.

В другом углу мигает игровой автомат, длинный рычаг заканчивается сверкающим захватом. У меня прямо руки зачесались, так захотелось испытать его.

Мы подходим к стойке. Пират кивает бармену, болезненно тощему парню с явной недостачей зубов во рту.

– Да? – говорит бармен без малейшего интереса, продолжая протирать стаканы.

– Две колы и бутылку освежающего карибского рома, пожалуйста, – заказывает Пират на беглом моряцком английском.

– Момент…

Такое впечатление, что бармену лень даже фразу договорить. Он некоторое время гремит бутылками и стаканами и наконец выставляет наш заказ на стойку.

– Я тут подумал… – говорю я.

– Да ну? Думать – не худшее занятие. Как-то один мудрый человек (кажется, это было на Барбадосе) сказал…

– Во-первых, почему мы пришли сюда? – перебиваю я Пирата.

– Заправиться. – Пират придвигает ко мне стакан с колой и открывает бутылку рома.

– Мы же должны идти искать Боцмана.

Пират резко переливает мне в стакан остатки своей колы, она едва не льется через край, доверху наполняет коричневым ромом свой стакан и подносит его ко рту.

– Боцман вон. Сидит к нам спиной.