Прошло почти три недели. В школе начались занятия. Но без меня.

Пират сидит за кухонным столом, в одной руке у него чашка кофе, в другой почтовая открытка. На столе лежат пустые коробки и бумажки с трудными словами: «Прогноз», «Метастазы», «Паллиативное лечение».

И все же на умирающего Пират не похож. Во всяком случае, он выглядит не хуже, чем несколько недель назад. Правда, ссохся как-то и сделался неувереннее, что ли. Плюс этот чертов кашель и красные комки, которые он то и дело отхаркивает.

– А еще что-то, кроме знаменитых сладких яблок, в Тринидаде есть? – спрашиваю я.

– Что? – Пират вздрагивает и откладывает открытку.

– Вкуснющие яблоки – это все, чем запомнился тебе Тринидад?

– Хо! Скажешь тоже! Яблоки! Да мы с Боцманом там как сыр в масле катались. Жили припеваючи в бамбуковой хижине в глубине острова. А какая там красотища! Кругом, куда ни глянешь, пышные зеленые луга. С гор льются водопады чистой вкусной воды и стекают в прозрачную речку. Хижина прямо на берегу стояла, в речке мы рыбу ловили. Боцман держал огород, а подпол он забил бутылками рома.

– А работать вы там не работали?

– Работали, но без напряга. Начальство тогда не так придиралось и вредничало, как теперь. Эх, дружище Боцман! Как ты там? Я без него так, бывает, заскучаю, аж сердце схватывает.

Пират встал и ушел в кухню. Оттуда сквозь нити бусин сочится сладковатый запах табака.

– А ты не можешь позвонить ему? Или по скайпу поговорить?

– Боцман не из тех, кто таскает с собой мобильник, – заявляет Пират, перебравшись обратно в гамак. – А скайп что такое?

– Вроде интернет-телефона. Можно позвонить с компьютера. И ты увидишь того, с кем говоришь. Честно!

– Хорош врать! – фыркает Пират, пыхая трубкой. Колечки дыма медленно скользят к потолку, Пират провожает их взглядом. – К тому же Боцман умеет делать такие штуки, что айфон нервно плачет в сторонке, рядом с доисторической телефонной будкой.

– В смысле?

– Это все тетенька его местная. Она его подпортила. Я глазом не успел моргнуть, а Боцман уже заразился от нее вудуистскими фокусами. Сидел в нашей хижине и гадал на игральных костях. Потрясет, кинет – и рассказывает, что кого ждет. И, между прочим, на удивление часто угадывал. Так что народ к нему валом валил.

– А как же ты? – спрашиваю. – Ты в это время что делал?

Пират смотрит на паучка, быстро бегущего по стене, и отвечает не сразу.

– Сначала я перебрался в подпол. И не буду скрывать – там было довольно-таки сыро. Но что мне оставалось делать? С утра до вечера к нам стекались люди, вдобавок многие с больными детьми. Чего у Боцмана не отнять, так это что он всех исцелял. Фурункулы, лихорадка, мастит – не проблема. Он варил микстуру из джина, хинина и обезьяньей крови. Дети ее пили и выздоравливали.

– А легкие? – спрашиваю я. – Больные легкие он тоже лечил?

Пират выпрямляется в гамаке.

– Скажи, пожалуйста, ты сейчас куда метишь? – говорит он с серьезным видом.

– Туда, туда. Если Боцман лечил детей с лихорадкой и фурункулами, да еще мог предсказать будущее, вдруг он и с твоей опухолью справится?

– Это все же несколько разные вещи. – Пират растирает себе грудь. – Мы говорим о штуковине размером с лимон и чертовски неудачно расположенной. Боюсь, она даже Боцману не поддастся.

– Ну неизвестно же. Если те его больные поправлялись… Может, и ты тоже?

Как только эти слова слетают у меня с языка, в мозгу запускается цепная реакция. И с каждой следующей мыслью крепнет моя убежденность и вызревает план.

Перерыв в коридоре старые Пиратовы карты, я нахожу нужную. Она успела пожелтеть и пахнет как носки после физры.

Карта занимает собой почти весь стол.

– Норвегия вот, – бормочу я, – а Тринидад вот!..

Убедить Пирата все равно не удается. Он встал и мерит шагами комнату.

– Во-первых, моя яхта больше не годна для дальних переходов.

– Ну, значит, надо ее починить.

– Во-вторых, чтобы пуститься в такое плавание, нужны деньги.

Я беру свою копилку и ударяю с размаху о край стола. Монеты, бумажки и осколки фаянса разлетаются.

– Три с половиной тысячи как минимум! И я уверен, что у папы с мамой на счету еще много тысяч.

– Их нельзя потратить без согласия того мужика из окружной опеки в Мандале. Мы говорили с тобой об этом много раз. Пока тебе не исполнится восемнадцать, от твоих тысяч пользы как от пакета из-под сухарей.

– А вот и нет. Часть тех денег выделена на мои текущие расходы, потому что я уже не младенец. Мы ведь их тратили, когда чинили дом? Утепление и вот это все.

– Нам пришлось, Андре, у нас не было выбора. Как говорится, волосы хороши на голове, но не в супе. И когда мыши начали шебуршать в стенах…

– А пикап? На него тоже ушло несколько тысяч, и никто нам слова не сказал.

– Но Тринидад! Он… он слишком далеко. Это чертовски опасно. К тому же тебя тошнит, даже когда ты смотришь фильм про море.

– Ерунда! Я люблю море и яхты! И качку.

– Ты любишь с берега смотреть на паруса и мачты, когда яхта проходит мимо, – Пират морщит нос. – Вспомни, как мы плавали на Холмен.

– Но тогда я болел!

– Никаких «но»! – припечатывает он. – В такую экспедицию не отправляются из-за пустой фантазии. Ты портовый краб, с такой командой выходить в море опасно. Точка!

– Твоя опухоль в сто раз опаснее! – рявкаю я и ухожу наружу глотнуть свежего воздуха.

А там она. Маленькая яхта. Стоит посреди сада. На полусгнившем деревянном каркасе. Прикрыта сверху зеленым брезентом. Сколько помню, столько она тут и стоит. «Немо-38».

* * *

Вечером я иду проверить, правда ли яхта в таком негодном состоянии, как из вредности утверждает Пират.

Я долго вожусь со стропами, которыми стянут брезент, наконец стаскиваю его и залезаю на палубу. Переворачиваю какие-то пластины и старый холодильник. На палубе валяются битые бутылки. Но когда я носком ботинка поскидывал осколки на землю, то увидел, что сама палуба в отличном виде. Грот-мачта лежит, а не стоит, но она цела. И рубка вроде в порядке. Она грязная, пол засыпан землей, на которой уже грибы выросли, но ничего ужасного. Все можно отмыть.

Спрыгиваю на землю и вижу, что за занавеской мелькнула черная шляпа.

Дверь открывается, и выходит Пират.

– Ты все еще носишься со своей дикой идеей? – спрашивает он.

– Просто хотел взглянуть на яхту, – отвечаю. – Неправда, что она не потянет дальний переход. Покрасить, петли поменять…

– Ты забываешь про двигатель.

– Разве это не парусник?

– Его страхует движок премиум-класса «Бриггс энд Стрэттон» в сто тридцать лошадиных сил. Но последний раз он нюхал дизель, когда Адам еще под стол пешком ходил. А хромированные поршни краской и новыми петлями не оживишь.

– Хорошо, добавляем моторное масло и еще по мелочи, – заявляю я, спинным мозгом чувствуя, что пробираюсь на ощупь по незнакомой болотистой местности. – Сам знаешь, все эти проблемы решаемы. Ну пожалуйста, давай хотя бы попробуем!

Пират упирается взглядом куда-то вдаль, где шиферно-серое море сливается с небом. Лицо у него пустое, будто картину нарисовали и не раскрасили.

– Старина «Немо» никогда больше не подставит бока соленой воде, Андре. Кончились мои морские денечки.