Второй раз за мою относительно короткую жизнь судьба взяла меня за жабры.

Мы с Пиратом вернулись домой. Я сижу на диване и смотрю на Пирата. Он залез в свой гамак и напевает себе под нос. Песня знакомая, когда-то она мне даже нравилась, но сейчас уже достала до печенок.

– А чего ты так веселишься? Человек с тяжелым диагнозом?

– А чего ты нос повесил? Человек без диагноза?

– Нет, я не понимаю, ну как ты можешь так легкомысленно относиться к своей болезни! Тебе же сказали, что ты можешь умереть в любой момент.

Пират сел и уставился на меня.

– Андре, тебе никогда не приходило в голову, что и ты в любой момент можешь отдать концы?

– Ожидаемая продолжительность жизни для мужчин уже перевалила за восемьдесят.

– Ожидаемая – вот ключевое слово. Мой отец дожил до ста, например. А его сосед отпраздновал сто пять и тогда только запнулся о бордюр, упал и удостоился бесплатной перевозки на кладбище. А вот Георг, лоцман, работавший на меня в начале восьмидесятых, свалился за борт и утоп в девятнадцать годочков.

– Я этих людей не знаю.

– Дык и неважно, кто они… вернее, кем они были. Дело в другом: одному выпадает прожить за сотню, другой не дотягивает до двадцати. И ты никак не можешь повлиять на такие вещи, хоть ты тресни.

Часы на стене бьют девять.

– Новости или история? – спрашивает Пират, раскуривая трубку.

– Что?

– Я весь день не слышал новостей, так что если ты чуток повернешь телеящик…

– История! Интересная и со счастливым концом.

– Счастливый конец – это не мое, – бормочет Пират и откидывается в гамаке. А потом предлагает мне притащить из своей комнаты матрас и лечь на полу рядом с его гамаком.

Пара минут – и я уже устроился рядом с ним. Завернулся в кокон из одеяла, только нос торчит наружу.

– Готов? – спрашивает Пират.

– Угу. И ладно, можно одну страшилку.

– Одну можно? – хмыкает Пират. – Ну это меняет дело.

И он принимается рассказывать. Голос у него все еще теплый, как нагревшаяся на солнце склянка темного стекла, но грубый и неотесанный, как днище у шхуны. Над морем на светлом вечернем небе потихоньку проступают звезды. Я закрываю глаза, и слова превращаются в картинки на изнанке век.