На двери значится 237. Я стою перед ней, мешкаю, наконец осторожно нажимаю на ручку.

Пират лежит на койке, утыканный проводами, особенно руки. На стене висят часы. И тихо тикают. Странно, что так редко тикают, думаю я. Минутной стрелке десять минут до половины, она тоже еле ползет.

Я подхожу к койке и сажусь у Пирата в ногах.

Пахнет антисептиком и свежестиранным постельным бельем.

– Может оказаться, что ничего страшного, – говорю я.

– Прикинь, – говорит Пират, – я не был у докторов лет сорок, а теперь два дня подряд с ними, считай, не расстаюсь.

– Ты, что ли, этим гордишься?

– Не то чтобы горжусь. Но я всегда был здоров как бык. И собираюсь продолжать в том же духе, пока не докажут обратное.

– А если…

Входят двое белохалатных. Женщина и мужчина. По разговору понятно, что женщина – врач, а мужчина – медбрат.

– А нельзя, чтобы он меня осмотрел? – спрашивает Пират, пока врач поправляет провода и изучает показания монитора.

– Жалобы есть? – спрашивает доктор.

– Нет, – отвечает Пират.

– Поглядим, – говорит она и подносит ко рту маленький приборчик. Врачи надиктовывают на такую штуковину свои заметки, если им влом писать от руки. – Пациент Бен Петтерсон. Отставной моряк. Направлен на обследование районным терапевтом по подозрению на рак легких. Существенное превышение показателей АлАТ, СОЭ, C-реактивного белка…

Она говорит так быстро, что слова проскакивают мимо меня. Щелчок – и диктофон исчезает в кармане ее халата.

Медбрат поправляет Пирату подушку и говорит, что все будет хорошо.

– Ясное дело, все будет хорошо. Я выживал во время штормов посильнее этого.

На лице врача ничего не отражается, она раскрывает что-то вроде нетбука и ставит его рядом с Пиратом так, чтобы тот увидел картинку своим наличествующим глазом.

– Это ваши легкие, – показывает она стилусом на экране. – Видите темные участки и маркеры, вот эти красные стрелки?

Пират кивает.

Я подхожу ближе, хочу тоже посмотреть.

– Изменения тут, – показывает врач, – тут и тут.

– Изменения? – переспрашивает Пират.

– Вы не хотите, чтобы мальчик вышел? – спрашивает стоящий рядом со мной медбрат.

Пират отвечает, что предпочел бы, чтоб я остался. Если, конечно, я сам хочу.

Я киваю и все пытаюсь уяснить что-то из картинки на экране.

– Если бы вы обратились раньше, возможно, мы смогли бы… – говорит врач, постукивая стилусом себя по щеке.

– Говори как есть! – успевает произнести Пират, прежде чем закашляться. И выдает два оглушительных залпа.

– Как скажете, – кивает врач. – Их несколько. Самая крупная, как мы говорим, первичная опухоль уже размером с лимон. И к ней не подобраться. К тому же она съела столько легочной ткани, что мы не решимся оперировать. Я… Мне очень жаль.

У меня жуткая боль в затылке. И в животе тоже. Мне надо бы в туалет, но я не могу шелохнуться. Стоит мне прикрыть глаза, как в них начинает мигать слово из трех букв – название страшной болезни. И оно парализует меня.

Пират прокашливается.

– Вы хотите сказать, что мне не стоит рассчитывать на…

– Увы, Бен, рассчитывать не на что, – отвечает врач. – Честно говоря, я не понимаю, как вы вообще до сих пор на ногах.

Глаза жжет. Дамбу наконец прорывает – слезы льют фонтаном. Соль и боль.

– Медбрат будет приходить к вам домой дважды в день, – поясняет врач. – До самого… в общем, вы можете оставаться дома. – Она серьезно смотрит на Пирата. – Дело в том, что в больнице мы не сумеем помочь вам лучше, чем дома.

– Сколько? – спрашивает Пират.

– Невозможно сказать точно. Три месяца; возможно, четыре. Полгода, если повезет. А если очень не повезет – один-два месяца.

Пират со вздохом слезает с кровати.

– Не подадите ли мне мою шляпу, доктор?

– Конечно… прошу вас. Натуральная кожа?

– Кожа зубатки в несколько слоев, склеенных черным варом. Ручная работа, из Сингапура.

– Впечатляюще! – кивает врач. – Рыбья кожа…

А потом все жмут друг другу руки, и другой медбрат провожает нас до большого желтого такси.