Кондрат неторопливо шагал по прибитой дождем песчаной дороге, каждый поворот которой исчезал то в бурых сплетениях ветвей, то в зеленом бархате еловых лап. Голые кроны берез и осин раскачивались и стучали друг о друга, словно толпа скелетов из готического романа. Северный ветер подталкивал в спину хромающего Линника, развевая длинные полы его плаща. Но сыщик как будто ничего не замечал вокруг себя: так часто бывало, когда его мысли набирали свой привычный ход.

В гибели Сушицкого есть что-то странное, темное. Крестьяне тщательно скрывают свое истинное отношение к фельдшеру, а Тукайло вряд ли чем-то поможет, он источник ненадежный, и, если дело дойдет до суда, будет менять показания в зависимости от того, кто больше предложит водки. Здесь староста прав. И Ольшук прав в том, что собрать доказательства по происшествии двух недель после инцидента будет невероятно сложно. Зачем вообще нужно было браться за это дело? Деньги Сушицкая платит небольшие. Можно было спокойно сидеть в Борхове и работать на анилинового барона. Что подвигло его отправиться в глушь, чтобы мерзнуть в лесу, выставлять себя посмешищем перед неотесанными мужиками?

Только благородство, желание угодить даме. Сам загнал себя в ловушку. Что он скажет Сушицкой, когда она явится к нему за отчетом? «Вашему брату, по-видимому, помогли умереть. Но доказательств недостаточно, чтобы арестовать преступника. Смиритесь с этим». Нет, так даже хуже, чем если бы расследование ничего не дало.

Кондрат остановился у толстой изогнутой березы. Раз уж он здесь, почему бы не попытать счастья и еще раз не осмотреть место гибели Кирилла? Линник неохотно повернул налево в роковой для фельдшера сосняк.

Сыщик еще издали заметил расчищенную площадку посреди бора, темневшую подобно разрытой могиле. Кондрат внимательно осмотрел место, прислушался. Как будто все спокойно. Линник опустил саквояж, снял плащ и серый твидовый пиджак, закатал рукава сорочки и принялся энергично разгребать замерзшими ладонями мокрые листья и иголки вокруг площадки. Пальцы сыщика то зарывались в холодный песок, то скользили в пушистом мху, то застревали в кустиках черники, то давили мякоть трухлявых грибов. Кондрат сделал круг, немного расчистив пространство вокруг площадки, но не нашел ни следов, ни каких-либо других улик. Обессиленный Линник поднялся и, тяжело дыша, оперся спиной о гладкий сосновый ствол, посмотрел на стремительно бегущие по небу низкие тучи. Деревья шумели, совещались о чем-то. Они — единственные свидетели разыгравшейся в лесу драмы, возможно, тайного преступления. Сзади послышался жуткий скрип, будто кто-то приоткрыл дверь на несмазанных петлях. Отшатнувшись, объятый внезапным ужасом сыщик обнаружил, что наклоненная сосна, упав на свою соседку, издает под натиском ветра дикий скрежет. Нахлынувший страх начинал пьянить мозг. Кондрат быстро оделся и, едва не забыв про саквояж, поспешил вернуться на дорогу.

Перед мостом через ручей, отделявший мрачный лес от полей Боянстово, влево отходила когда-то протоптанная, но теперь уже местами заглохшая тропа. Линник решил, что она спускается к воде, и свернул, чтобы смыть прилипшую к рукам пахнущую гнилью землю, однако дорожка пошла, извиваясь, вдоль болотистого берега мимо древних дуплистых ив и вскоре привела сыщика к маленькой ветхой сторожке с подушками мха на крыше. Застыв от изумления, Кондрат долго всматривался в этот сказочный домик, из трубы которого тянулась нитка сизого дыма, пока на пороге не появился худой, как жердь, седовласый старец.

— Добрый день! — поздоровался Линник.

— Добрый, — старик направил немигающий взгляд бесцветных глаз на сыщика и удивленно пробормотал: — Я тебя не знаю. Откуда будешь?

— Из Борхова.

— То-то слышу — голос незнакомый. Зачем приехал?

— Расследую гибель фельдшера Сушицкого. Вы его знали?

— Нет. Меня и доктор навещал в последний раз лет пять назад.

— Сколько же вам лет?

— Ох, и много! Господь все никак не приберет. Родился я еще в прошлом столетии, при княжении Аристарха Строгого.

«Значит, по меньшей мере восемьдесят пять лет», — посчитал сыщик.

— Давно вы здесь живете? — спросил он.

— Давно уж, полвека, почитай, прошло. Я много лет был тут лесничим, пока не стал терять зрение. Теперь уже почти ничего не вижу. С тех пор меня заменил Трофим, а я доживаю свои дни в сторожке.

— У вас нет родни, чтобы смотреть за вами?

— Нет, — скорбно сказал старый лесничий. — Один как перст остался.

— Чем же вы питаетесь?

— Чем Бог подаст. Летом грибами, ягодами, рыбачу иногда. Зимой Трофим навещает, кормит.

— И не страшно вам здесь жить одному?

— Нет.

— А как же волки?

— На, что я им сдался? — усмехнулся старик. — Кожа да кости. Недавно, правда, они задрали кого-то здесь недалече, зверя али человека — не знаю. Вой стоял лютый.

Кондрат покрылся гусиной кожей. Вот свидетель гибели Кирилла!

— Вы помните тот день? — голос Линника дрожал от волнения.

— Как не помнить? Слышу вечером из леса какой-то не то стон, не то крик о помощи, потом рычание и вой. Растерзали кого-то, думаю.

— Больше ничего не помните? — затаил дыхание сыщик.

— Днем в лесу кто-то охотился, — подумав, проговорил старый лесничий.

— Когда это было?

— После обеда, часа в три.

А ведь Яков Рабец возвращался в это время домой. И Авдей где-то мимо проходил.

— Долго стреляли?

— Я слышал только один выстрел.

— Один?

— Это странно. Наверное, охотник пошел к Красному Долу, это в трех верстах отсюда, — предположил старик.

— Благодарю, вы мне очень помогли, — произнес охваченный возбуждением Кондрат и, быстро хромая, двинулся в деревню.