На следующий день Кондрат ехал в тряском калебринском дилижансе в Ворохи. Прямой, как стрела, мощеный тракт терялся впереди за пеленой молочного тумана. Обступившие дорогу ровной шеренгой растрепанные тополя и параллельно шедший ряд телеграфных столбов наводили тоску своей однообразностью. Довершала безрадостную обстановку тягучая, заунывная мелодия, которую мычал себе под нос мрачный извозчик.
Линник внимательно изучил лица других пассажиров, пытаясь отгадать род деятельности человека и цель его поездки. Полный, с темной окладистой бородой сосед сыщика, по-видимому, был купцом. Сидевший напротив с перевязанной бечевкой стопкой книг неопрятный парень в очках походил на возвращавшегося домой студента. Отодвинувшиеся от него женщины — мать и дочь — хранили строгое молчание. Еще одного пассажира, который сидел с другой стороны от купца, Кондрат не успел как следует рассмотреть. Интересно, едет ли еще кто-нибудь вместе с ним в Ворохи? Любопытство жгло Линника, но начинать разговор первым ему не хотелось — это значило бы разрушить пошлыми банальностями молчаливую идиллию дилижанса.
Чтобы потратить время в пути с пользой, сыщик достал еще не прочитанные им письма Сушицкого своей сестре. В первом из них Кирилл описывал село и его обитателей: «По вечерам здесь довольно скучно, поговорить особо не с кем. На четверть тысячи жителей едва наберется человек тридцать грамотных, из них учитель, врач, урядник, священник, дьячок, служащие волостного правления — это, так сказать, сливки местного общества. Учитель жалуется, что из-за тяжелого каждодневного труда дети ходят в школу редко и учатся кое-как. И это всего-то в тридцати верстах от столицы! Представь себе, как обстоит дело в дальних уголках княжества». Во втором письме молодой фельдшер рассказывал о знакомстве с Ольшуком и продолжительных теологических спорах с отцом Николаем. В третьем письме появились заметки о работе: «Лето в сельской местности — пора кишечных расстройств у детей, часто с летальным исходом. Все оттого, что, изголодавшись за весну, они тащат в рот все что попало. О гигиене там ничего не слышали. Когда начинаешь объяснять родителям о необходимости мыть руки, они в лучшем случае вежливо тебя выслушивают, в худшем — кричат, что я испорчу им детей». В пятом письме впервые упоминается окруженное со всех сторон лесом Боянстово: «В этой деревне мне довелось познакомиться со старостой Цивилько — образованным и на редкость вдумчивым человеком, что составляет резкий контраст с остальными ее обитателями». В седьмом письме Сушицкий негодовал по поводу народной медицины:
«В том же Боянстово ребенку пытались снять жар с помощью примочки из картофеля — местная бабка будто бы так сказала. Я выбросил примочку и, побранив родителей, прописал мальчику порошки. У отца был такой свирепый вид, что мне стало не по себе. Я так и не услышал от него ни слова благодарности после того, как его сын пошел на поправку». В восьмом письме Кирилл сокрушался из-за смерти девочки в Боянстово: «Если бы нас с доктором вызвали раньше, она бы выкарабкалась. Но драгоценное время было упущено, а темные крестьяне больше склонны верить советам знахарки, чем врачей. Я не выдержал и выдал гневную тираду в адрес родителей. Отец слушал потупившись и ничего не сказал в свое оправдание. Не знаю, подействует ли это на него. Впрочем, потеря одного из двенадцати детей для крестьянина скорее облегчение, чем горе». Постепенно письма фельдшера сестре становились все более сухими и короткими. Почерк также претерпел изменения: казалось, Сушицкий все время куда-то торопился, оттого и буквы скакали и теснили друг друга. В последнем письме Кирилл сообщал, что в лесу много грибов: «Я часто наведываюсь туда, когда выдается свободная минутка». Вот и ходи после этого по грибы.
Дилижанс остановился.
— Кто там до Ворохов? — обернулся недовольный извозчик.
Кондрат поспешно спрятал письма в кожаный саквояж и выскочил наружу. Дилижанс тронулся, а растерянный Линник остался в одиночестве на сельской улице.