Отвезя ювелира в мастерскую и заехав на несколько минут на квартиру, Линник и его секретарь отправились на разных санях следить за домом Кияковского. Онуфрий остановился в ста шагах за желтым особняком, сыщик занял позицию на таком же расстоянии с другой стороны от него, на перекрестке. Отсюда полого спускавшаяся вниз безлюдная улица с двумя десятками богатых домов преуспевающих подданных княжества просматривалась почти целиком. Еще на квартире Кондрат перевоплотился в городского извозчика: прицепил темную окладистую бороду, скрывавшую всю нижнюю часть лица, набросил на плечи серый армяк, запахнув его ремнем, надел парик с кудрями, свисавшими на лоб, и водрузил на голову потертый гречневик. Этого, однако, оказалось недостаточно: к вечеру стал усиливаться мороз, и продрогшему от долгого сидения Линнику пришлось еще укутаться в тяжелый овчинный тулуп.

Короткий зимний день стремительно таял в холодной синеве. Фонарщик чинно прошествовал по улице, озарив ее мягким лимонным светом. Редкие прохожие оборачивались на застывшие на углу сани. Кондрата стали грызть сомнения: не слишком ли он заметен для обитателей окрестных домов? Около шести часов от особняка Кияковского отделилась тонкая темная фигурка, по-видимому, женская, и двинулась навстречу Линнику. Онуфрий слез с козел и стал поправлять упряжь на лошади, подавая условный знак сыщику, чтобы тот был начеку. Женщина рассеянно озиралась по сторонам, но, заметив извозчика, чуть не бегом бросилась к Кондрату. Это была Наталья.

— Свободно? — выдохнула она.

Линник не собирался подвозить своих новых знакомых, чтобы те его не раскрыли, но обеспокоенный вид экономки подсказал сыщику, что у него появляется шанс разгадать тайну несчастной вдовы.

— Фадитесь, — низким голосом пригласил ее в сани Кондрат, отчаянно борясь с лезущими в рот усами и бородой.

Наталья опустилась в сани. Похоже, она его не узнала.

— Болотный проспект, 15, - проговорила экономка, думая о чем-то своем.

— Но-о! — тронул поводья Линник, и застоявшаяся лошадь двинулась вперед неуверенной рысью. Полозья запели по покрытой льдом мостовой.

Путь был неблизким. Они ехали в Курницу — восточную окраину Борхова, окаймлявшую болото, из-за чего там располагались самые дешевые квартиры. В последнее время предприимчивые фабриканты стали строить здесь большие доходные дома для своих рабочих. Впрочем, в Курнице охотно селились и бедные чиновники, и студенты, и преступные элементы. Сыщик не раз туда ездил, расследуя довольно мерзкие дела, поэтому, направляя лошадь во все более темные улицы, он гадал, к кому спешит женщина холодным зимним вечером. Из лабиринта запутанных переулков они вдруг выскочили на широкий проспект, с двух сторон которого возвышались тесно подогнанные друг к другу, как зубы, здания. Кондрат остановил сани возле нового четырехэтажного дома неопределенного охристого цвета.

— Подождите меня, я недолго, — произнесла Наталья и, осторожно ступая по льду, исчезла во мраке ведущей во двор арки. Подождав несколько мгновений, Линник тихо последовал за ней.

Под сводом арки было совершенно темно, сыщик семенил вдоль стены, ощупывая кирпичную кладку. Добравшись до угла, он заглянул во двор. Женские шаги замерли где-то впереди. Затем открылась дверь подъезда, на миг выхватив из мрака ряд покосившихся сараев, и экономка вошла внутрь. Кондрат быстро заковылял вслед за ней, надеясь, что дверь в недавно построенном доме не скрипит. Расчет Линника оправдался. Бросив взгляд в узкую щель и убедившись, что Наталья тяжело поднимается по черной лестнице, он нырнул в подъезд и аккуратно затворил за собой дверь. Притаившись внизу, сыщик внимательно следил за ритмично опускавшейся на перила рукой экономки, чтобы определить, на каком этаже она остановится. Женщина достигла верхней площадки и постучала. Послышался скрип открываемой двери, ропот голосов, щелчок замка, затем все смолкло. Кондрат торопливо зашагал вверх по забрызганной грязью лестнице. Из-за дверей был слышен то детский плач, то яростная брань, то пьяные вопли. На четвертом этаже, расположенном под самой крышей, находилась только одна квартира, в которую вела низкая дверь с кое-где облупившейся краской. Линник прислушался: из квартиры доносился странный шум — то ли плач, то ли писк, перемежаемый невнятным бормотанием. Запомнив ее номер, сыщик поспешил удалиться.

Кондрат просидел на козлах не меньше четверти часа, прежде чем Наталья вернулась.

— Назад, на Монархическую, — сказала опечаленная экономка. Казалось, она едва сдерживает рыдания.

Линник прикрикнул на лошадь и стал разворачивать сани. Сыщику страшно хотелось узнать, что так гложет пассажирку. Подумав, Кондрат решил, что обязан осведомиться у нее об этом хотя бы из чувства сострадания.

— Флучилось чаво? — обернулся Линник.

— Нет, — коротко ответила женщина дрогнувшим голосом.

— Рафкажите, облегчите душу, — настаивал сыщик.

Наталья обреченно вздохнула и, проглотив колючий комок, начала:

— Моя мать уже вторую неделю тяжело болеет. Говорят, инфлюэнца. Я снимаю ей угол в Курнице, но на лекарства денег не хватает… Просто беда! Я уже стала выносить из дома столовое серебро.

Вот это уже любопытно! Это мотив! Почему бы экономке не украсть бриллианты?

— У гофпод, небось, есть что-то более ценное, — осторожно заметил Кондрат.

— Что вы! Как можно! Я не пойду на такое преступление, — испуганно проговорила женщина, затем, что-то вспомнив, всплеснула руками: — Господи! На прошлой неделе у хозяина пропали бриллианты, а я в глаза их не видела. Как прознают, что я украла серебро, сразу на меня подумают…

Значит, не она. Да и как бы она их продала? Сразу бы попалась.

— Может, профто денег у гофпод попросить? — предложил Линник. — Небось не откажут.

— Попросила бы, да неловко. У них и так одни долги.

— Не печальтесь. Бог дафт, поправится ваша матушка, а коли нет… Все там будем, — заключил сыщик.

Наталья остановила сани на знакомом перекрестке.

— Благодарю, дальше я сама, — протянула она извозчику несколько мелких монет.

— Нет, — протестующе замахал руками Кондрат. — Вам они сейчаф нужнее.

— Спасибо, — прошептала экономка и поспешила к дому Кияковского.

Оказавшись один, Линник глубоко вздохнул. Поездка в Курницу дала даже больше, чем он мог ожидать, но на душе остался неприятный осадок. Немного подумав и убедившись, что сани Онуфрия стоят на прежнем месте, сыщик потянул поводья и поехал к доктору Журавскому. В прошлом году Кондрат помог его сестре избежать брака с мошенником, который охотился за приданым богатых невест, а затем исчезал с деньгами.

Линник остановил лошадь в трех кварталах от особняка Кияковского у двухэтажного серого дома с высоким гранитным крыльцом. Поднявшись по ступеням, сыщик постучал в дверь. На пороге вырос светловолосый мужчина тридцати лет в маленьких круглых очках на кончике острого носа.

— Вы к кому? — удивился врач.

Кондрат так вжился в образ извозчика, что забыл о своем облике.

— Это я, — сказал Линник, поспешно сняв бороду.

— Боже правый! — воскликнул доктор. — Кондрат Титович! Да вас мать родная в этом не узнает!

— На то и расчет, — согласился сыщик. — Как поживает ваша сестра?

— Спасибо, хорошо. Снова начала выходить в свет.

— Рад это слышать. Окажите мне услугу.

— Что угодно.

— Посмотрите одну старушку, у нее инфлюэнца в довольно тяжелой стадии.

— Как давно она болеет?

— Уже неделю… Одевайтесь, я вас сам отвезу.

— Я скоро, — кивнул Журавский.

Через полчаса врач уже возвращался из квартиры больной на Болотном проспекте к ожидавшему его Кондрату.

— Как она? — нетерпеливо поинтересовался Линник.

— Неважно, но могло быть и хуже. Я дал ей хорошие немецкие порошки, будем надеяться, что это поможет. А кто она?

— Не все ли равно? — устало произнес сыщик и уже во второй раз за вечер начал разворачиваться на неуютном проспекте.