65

5 июня 2005 года, в воскресенье, до того как погибла Труманелл, преподобный Родни Такер произнес особенно страстную проповедь о правде и необходимости каяться в грехах.

Его жена и тринадцатилетняя дочь Мэгги сидели на своих обычных местах в первом ряду Первой баптистской церкви. Для прихожан их затылки были такой же неотъемлемой частью убранства, как и большое белое распятие над алтарем.

Одетта, двоюродная сестра Мэгги, сидела шестью рядами дальше. С балкона Уайатт не видел лица своей девушки, только ее красивые безупречные ноги, которые она то скрещивала, то выпрямляла. Его сестре Труманелл то и дело приходилось толкать его, чтобы он перестал отвлекаться, а слушал проповедь.

Для Мэгги это было просто обычное воскресное утро. Та же истеричная проповедь отца, только слова переставлены. Дьявол. Покаяние. Грех. Ад. С кафедры о Ветхом Завете вещает тот же самый человек, чье ветхое белье она вчера вечером складывала на диване.

Жена пастора слушала внимательнее обычного – не столько проповедь, сколько собственную вину и обиду, что точили ее изнутри. Ей до смерти надоело пускать в дом бродяг, которые пачкают ее постельное белье и ванну. И изображать любовь к мужу. Она осознала свою ошибку уже через десять месяцев после того, как сказала: «Да, согласна», но по-прежнему сидела здесь, кивая и говоря «Аминь».

Два дня спустя, во вторник, 7 июня 2005 года, она выбрала время, когда Мэгги не было дома, приготовила ужин: свиные отбивные с картофельным гратеном и шпинатом в сливочном соусе, вымыла посуду и поведала мужу тайну, которую держала в себе четырнадцать лет.

Преподобный Такер не сказал ни слова. Молча подошел к книжной полке и достал Библию с вырезанным внутри тайником для пистолета.

Когда он ворвался в дом Брэнсонов, Уайатт расставлял фишки на доске для скрэббла – ждал свидания. Труманелл спускалась по лестнице, особенно нарядная с чем-то золотисто-блестящим в волосах. Фрэнк Брэнсон умывался в ванной на первом этаже после тяжелого дня в поле.

Преподобный загнал всех троих в гостиную при помощи пистолета и молитв. Клялся, что Мэгги – его дочь, даже если жена утверждает, что она от Фрэнка Брэнсона. Обман. Прелюбодеяние. Геенна огненная. Преподобный Такер достиг крайней степени своего проповеднического неистовства.

Когда к дому подъехал пикап Одетты, ее дядя велел Уайатту отделаться от нее, иначе он застрелит их всех.

Все это время пистолет был направлен на Фрэнка Брэнсона. Вот только Фрэнк крепко обхватил и прижал к себе Труманелл, будто живой щит.

Едва пикап рванул с места, Уайатт принял молниеносное решение: бросился на пастора, пытаясь вырвать пистолет.

В пылу отчаянной борьбы раздался случайный выстрел. Преподобный даже не помнил, слышал ли его. Уайатт же сказал, что выстрел прозвучал как трубный глас, возвещавший конец света.

Труманелл прижала руку к груди, будто пытаясь удержать кровь. Пошатываясь, вышла из дому, зовя Одетту. Но далеко уйти не смогла. Схватилась за дверь и медленно осела на крыльцо.

Кому-то надо было скрыть все следы. Пастор позвонил брату, потому что так у них было заведено. Мальчики из Синего дома не бросали друг друга, даже когда подводил и полицейский значок, и Бог.

Уайатт горестно раскачивался на полу возле тела сестры, а полицейский и священник дожимали его морально, пока в сознании шестнадцатилетнего подростка что-то не надломилось. Это ты виноват в ее смерти. Твои отпечатки тоже на пистолете. Кому, по-твоему, поверят? Брэнсону или священнику? Брэнсону или лучшему копу города? Брэнсону или братьям из Синего дома? Мы можем тебя прикрыть или уничтожить.

Фрэнк Брэнсон наблюдал за тем, как двое мужчин обрабатывают его сына. Он прислонился к перилам крыльца, разорвал на груди рубашку и ткнул пальцем в дыру. Пуля прошла сквозь тело Труманелл и попала в него. Он истекал кровью, а может, рана была поверхностной. Притворился, что потерял сознание, а может, и правда отключился.

Отец Одетты поставил Фрэнка Брэнсона на ноги. Вырвал пистолет из рук брата.

– Сейчас я окажу вам обоим громадную услугу, – бросил он ему и Уайатту.

Уайатт смотрел, как Одеттин отец тащит его отца по двору. Как они исчезают в том самом поле, где он когда-то дул в одуванчик, как в дудочку.

Этот выстрел прозвучал гораздо тише.

Отец Одетты всю жизнь будет считать, что плата, которую Господь потребовал с него за убийство Фрэнка Брэнсона, – нога дочери.

Так сказал его младший братишка, пастор.

Я рассказываю все это репортеру монотонно и как можно бесстрастнее. Я уже выучила эту историю наизусть.

Не понимаю, почему он хочет услышать ее от меня. Мы же с ним читали одни и те же показания Уайатта, Мэгги и преподобного Такера.

Репортер говорит, мол, это для того, чтобы понять, как каждый из нас воспринимает происшедшее, и сложить объективную картину. Будто кому-то еще есть до этого дело.

Наверняка просто хочет незаметно ввернуть вопросы, на которые мой адвокат, Финн, советовал не отвечать. С чего началась моя одержимость малознакомой женщиной? Что я почувствовала, когда ударила убийцу Одетты ее протезом? И какие ощущения от того, что я разгадала тайну убийства и стала героиней этой истории, хотя ею должна была стать Одетта?

– В смысле, должна была? – огрызаюсь я, прежде чем Финн успевает меня остановить. – Она и есть героиня этой истории.

Напоминаю себе, что Расти доверяет этому репортеру. Говорит, что, если я подтвержу факты крупной газете, пусть даже в конфиденциальной беседе, городу легче будет исцелить свои раны. Он просит об этом одолжении, мол, взамен он железно выполнит то обещание насчет моего отца.

Репортер клянется, что не назовет моего имени и в статье я предстану как «стойкая девушка, оказавшаяся в гуще событий во время расследования дела Одетты Такер», а не «одноглазая бедняжка, найденная в поле».

Он пододвигает диктофон ближе. Спрашивает про Мэгги.

Болезненный вопрос.

Потому что она чуть было меня не погубила.

В девять вечера Мэгги, как обычно, позвонила матери в дом престарелых, пока я сидела на диване в обнимку с ее дочерьми. Медсестра, как и всегда, включила громкую связь и вышла из комнаты.

Мэгги плакала. Сказала матери, что Одетта прислала меня, чтобы напомнить ей обо всем, что она не сделала. Ей просто нужно было выговориться кому-то, кто ее любит, пусть даже на следующий день мать ничего не вспомнит.

Мэгги не знала, что ее слушает еще кое-кто, кроме матери. Преподобный, часто навещавший жену, проскользнул в палату посреди разговора. Тихо сел в кресло и услышал, как Мэгги рассказывает про одноглазую девушку, которая прячется в Синем доме. А еще узнал, что Одетта вела дневник.

Затем он так же незаметно вышел. Медсестра сказала, что преподобный улыбнулся ей, пожелал доброй ночи и попросил принести жене еще одеяло.

Когда полчаса спустя он открыл свою Библию с тайником, там было два предмета.

Пистолет, который он зарядил.

И еще фотография – одна из серии.

Это ее отец Одетты хранил в ящике рабочего стола под замком, ключ от которого носил на шее.

Снимок, сделанный со странного ракурса, при лунном свете.

Обряд омовения, шестой по счету.

Двое мужчин: отец и дядя Одетты смывают с себя грехи в озере.

На обороте накорябано: «7 июня 2005».

Я рассказываю репортеру то, что узнала от Мэгги о дне исчезновения Одетты пять лет назад.

Мэгги приехала к матери в дом престарелых разделить с ней свое горе. Та коснулась родинки у нее на затылке. Как у твоего отца, на этом же месте.

Мэгги не помнила, чтобы у отца была родинка. Но в ее детстве пастору поставили диагноз – рак кожи. Возможно, родинку прижгли. А может, мать что-то перепутала из-за деменции.

Первым делом Мэгги попросила Расти очень внимательно посмотреть, нет ли у пастора шрамика на затылке. Его не оказалось.

Мэгги сказала Расти, что хуже всего не то, что в ней течет кровь Фрэнка Брэнсона, а то, что они с Одеттой не родственницы.

– Я верю Мэгги, – повторяю я репортеру. – Верю, что она ничего не знала.

– А преподобный? Ты сможешь его простить?

Финн ерзает на стуле. Я знаю: он никогда не простит.

Даже несмотря на то, что преподобный во многом признался в своих показаниях.

В том, что оставил лопату на крыльце. Одетта так и не постигла сути прощения.

Он же тогда позвонил, раскаиваясь и всхлипывая. Я был пьян. И той ночью чуть было не рассказал Одетте правду.

Он последовал за Одеттой в поле, где Уайатт закопал пистолет, из которого были убиты Труманелл и Фрэнк Брэнсон. Это была единственная задача Уайатта, и он ее провалил.

– Давайте на этом закончим! – Голос Финна гневно звенит в воздухе.

– Нет, я хочу ответить, – тихо говорю я.

Резко вдыхаю:

– Преподобный сказал, что это рука Господа направила его тогда к дому Брэнсонов. А его рука вынула глаз у Фрэнка Брэнсона – на память, – перед тем как набрать земли лопатой. И если бы пришлось, он сделал бы то же самое еще седмижды семьдесят раз, кем бы ни пришлось пожертвовать, и Господь простил бы его.

Я показываю ладонь с растопыренными пальцами, как у Труманелл.

– И еще он сказал, что эта рука, моя рука, и удар головой об пол в ванной стерли из его памяти то, что произошло с Одеттой в ту ночь. Я не позволю ему уйти от наказания.

Остаться бесстрастной не вышло. На последней фразе я срываюсь на писк.

Финн вскакивает со стула в углу. Беседа окончена.

Репортер кивает. Выключает диктофон и прячет его в рюкзак. Благодарит.

Но я знаю, о чем он думает.

Он считает, что я всего лишь оклахомская девчонка из трейлерного парка, которая угодила в небольшую передрягу.

И что мое обещание – лишь слова.

Так и есть. Ровно шесть слов.

Я перебираю в кармане обмахрившиеся края Одеттиного письма.

66

До начала занятий две недели, а я снова в Синем доме, несмотря на возражения Банни. Финн тоже не в восторге от этой идеи.

Я его упросила. Можно я доразбираю вещи? Мне нужно поставить точку. Я пообещала работать с девяти до пяти, как на обычной работе, а ночевать в отеле, а не в кладовке. Если Финна до сих пор беспокоит тот случайный поцелуй, со мной можно даже не пересекаться.

Он сказал, что оставит ключ под ковриком и чек на 750 долларов за работу.

Разумеется, я не в поисках душевного покоя сюда пришла. Его не существует для того, кто с десяти лет безуспешно пытается запечатать сургучом воспоминания о гибели матери. Я ищу то, что могли упустить тридцать восемь копов и криминалистов.

В то же мгновение, как я переступаю порог кухни, взгляд цепляется за пустоту среди книг на полке. Поваренная книга Бетти Крокер исчезла навсегда: ее в коробке вместе с другими уликами отвезли в специальный трейлер, предварительно просмотрев все страницы и взяв пробы для экспертизы, что не принесло существенных результатов. Без нее в кухне будто бы стало намного свободнее.

Открываю во всем доме жалюзи, впуская солнце.

Хорошо, что пол в ванной уже отмыли от крови, унесли мое «орудие», убрали следы дактилоскопического порошка и сняли белое одеяло-облако с кровати.

Методично обхожу дом, комнату за комнатой. Упаковываю старую жестяную банку из-под лент от пишущей машинки, полную шпилек, кружевное нижнее белье, соль для ванн, протез с фиолетовым лаком на ногтях и пять коробок патронов, найденных под неприколоченной доской пола.

Каждую ночь звонит Банни. И я говорю ей, что все идет отлично.

Каждую ночь я сплю в кладовке и снова ныряю в озеро с Одеттой и Труманелл. Звоню Расти и нечаянно бужу его. Он заверяет меня, что озеро прочесывали каждый год после исчезновения Труманелл, и приглашает заглянуть к нему в гости и поджарить бургеры на гриле.

На третье утро я снимаю портрет старика с его поста на стене у входной двери. Лестно чувствовать, что я вправе определить: мусор это или сокровище. Решаю, что ни то ни другое. Впрочем, как и каждая третья вещь в этом доме.

Переворачиваю картину. Побуревшая бумага крошится под пальцами. Кто-то вывел на ней: «Шериф Реджинальд (Реджи) Хорнблэк, 1829–1898».

Так вот кто этот угрюмый говнюк.

Расти упоминал его в одном из своих предвыборных интервью. Он баллотируется в мэры с программой, в которой обещает изменить имидж города, при этом яростно обличая клан Синего дома и предлагая, чтобы достоянием города отныне считались «кукуруза и доброта».

Под именем шерифа еле заметно накорябана схема. Посередине бумага разорвана. Прижимаю края друг к другу. Линии почти выцвели, так что едва разберешь, что нарисовано. Прямоугольники с номерами. Улица под названием «Птица-горюн».

Не сразу понимаю, что передо мной план кладбища. Один из прямоугольников помечен буквой «Т».

Вокруг старого надгробия разрослись одуванчики – маленькие желтые символы воскрешения. Такие же, как на могиле мамы.

Может, в этом есть глубокий смысл? И Бог посадил их не случайно? Не могу так думать, иначе возникает вопрос, зачем он направил две дробинки прямо в мой левый глаз.

Я однажды загуглила: один одуванчик может дать две тысячи семян. Две тысячи желаний. Если бы все эти миллиарды желаний сбывались, если бы одуванчики в самом деле обладали какой-то силой, я сейчас не смотрела бы, как судебные археологи аккуратно раскапывают могилу.

Расти тогда сказал, что найти могилу по земле на ботинках – все равно что искать иголку в миллионах стогов сена. Все становится намного проще, если один из тех двоих, кто копал могилу, оставил тебе карту.

Кто-то громко сообщает про железный протез, и у меня подкашиваются ноги.

Два тела. Не одно.

Я еще сижу на земле, когда эксперты осторожно подтверждают: останки Труманелл Брэнсон и Одетты Такер лежат рядом – прямо поверх гроба Реджинальда Хорнблэка. Лицом вверх, разная стадия разложения, в прямой видимости от мемориальной статуи.

Ко мне подковыливает хромой старик в полинявшем синем комбинезоне и помогает встать. Расти сказал, что это смотритель кладбища. Он ветеран Корейской войны, страдает от хромоты и бессонницы, из-за которой ночами бродит по кладбищу. Расти просто пытался отвлечь меня от тошнотворного момента, не зная, что добавляет еще одну недостающую частичку к пазлу.

Старик настаивает, чтобы я не подходила к сетке вокруг могилы. Но я вижу щеточку, которая аккуратно выметает землю из глазниц Одетты.

Мне хватает и этого.

Тяжко, наверное, было преподобному в одиночку снова раскопать могилу, отодвинуть останки Труманелл и освободить место для Одетты. А может, ему кто-то помогал укладывать труп в яму? Или это еще одна ложь, которая будет жить вечно?

Одетта и Труманелл лежат рядом, будто одна подруга осталась на ночевку у другой. Пастор накрыл их белой простыней, прежде чем засыпать могилу.

А потом, наверное, пошел писать очередную проповедь.