Я гляжу в потолок, слушая в темноте, как дышит моя соседка по комнате.
Час назад она рыдала, повернувшись к постеру с Билли Айлиш[83] на стене. Теперь наконец уснула. Я прижимаюсь к ней сзади, обняв руками ее живот. Когда ее тепло согревает меня, тогда моя тайна ощущается острее всего.
Мы дружим четыре семестра, с первого курса. У нас общий санузел. Мы говорим о парнях, о музыке, о поэзии, о вечеринках, о своих проблемах. Это она впервые уговорила меня снять селфи. Я знаю дозировку ее антидепрессантов, как будто принимаю их сама. Мы засыпаем в обнимку, когда нам грустно, вместе смотрим допоздна телик, вместе готовимся к экзаменам. Но я так и не рассказала ей про свой глаз. Не пригласила ее спуститься по лестнице в мою черноту.
Я постоянно спрашиваю себя: почему? Почему я считаю, что про ее депрессию говорить можно, а про мой глаз – нет? Будь черные дыры каждого так же очевидны, как отсутствие части тела, что означало бы слово «калека»? Вычеркнем ли мы его из словаря? Исчезнет ли оно совсем, коли уж все мы разом ущербны и целостны?
Так говорит девочка в зеркале. Она не дает мне уснуть. Заставляет меня вспоминать.
Через шесть часов после того, как это случилось, я увидела две вещи.
Черную дыру на месте моего глаза.
Лицо медсестры.
В свои десять лет я сразу все поняла.
Ничего страшнее меня она в жизни не видела.
Мне хочется сказать ей: «В темноте мы все одинаковы».
Я много думаю о тьме.
Звон лопаты, копающей могилу.
Расти прячется за темными очками.
Одетта записывает свою боль в обложке от книги Бетти Крокер.
Труманелл нашептывает истории на залитом луной поле спящих цветов.
Мой отец, в тюрьме до конца дней, боится закрыть глаза.
Уайатт по-прежнему спит в доме Брэнсонов, как призрак.
Преподобный в черные секунды после того, как шагнул с табурета и повис в петле.
Одуванчики пускают по ветру свои пушинки.
Чтобы вырасти на могилах сплошным ковром.
Чтобы девочки загадывали желания.
Чтобы они доказали: мертвые воскресают.