Нежная.

Стойкая.

Сильная.

Находчивая.

Добрая.

Чуткая.

36

У меня две большие тайны.

Первая – глаз.

Вторая – Одетта.

Если меня спрашивают, почему левый глаз иногда косит, я говорю, что просто научилась так делать, как некоторые выгибают локти в другую сторону. Потом повторяю «трюк», зрители смеются и забывают этот эпизод, а отец и дальше меня не находит.

Маскировка сохраняется.

Если кто-то любопытствует, что́ я думаю о деле Одетты Такер, я делаю вид, будто телевизионные расследования меня не занимают. Говорю, мол, впервые про нее слышу, хотя Одетта снится мне все время.

Я каждый раз вижу ее на озере с Труманелл. У обеих длинные безупречные ноги, как у кинозвезд. Девушки бросают в воду зеленые «эм-энд-эмс», а потом ныряют и достают их со дна. Это непросто, потому что озеро ярко-зеленое не только сверху, где вода искрится, но и на всю глубину. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем Одетта и Труманелл наконец выныривают, хватая ртом воздух. И я тоже хватаю ртом воздух, когда просыпаюсь.

Если кто-нибудь это слышит, я вру, что у меня легкая форма апноэ.

Я ни с кем не обсуждаю Одетту, потому что это сочтут странным. Скажут, я зациклилась на женщине, которая появилась в моей жизни всего на несколько дней. Обзовут это как-нибудь, например реакцией на травму, и всучат мне таблетки от ночных кошмаров. Спросят, не кажется ли мне, что зеленые «эм-энд-эмс» символизируют мой отсутствующий глаз.

По-моему, незнакомцы обладают огромной силой. Они могут изменить твою жизнь за двадцать секунд. Ограбить под дулом пистолета, и ты уже никогда не будешь чувствовать себя в безопасности. На вечеринке невзначай бросить, что ты красивая, хотя раньше никто этого не говорил, и ты не покончишь с собой в этот день. И может, ни в какой другой. Это такая же удача, как поймать бриллиант, выброшенный кем-то из окна машины.

Одетта – такая незнакомка. Она подарила мне глаз и листок бумаги.

Благодаря ей я еще существую и именно поэтому должна выяснить, почему ее больше нет.

37

Пузатый волонтер в оранжевом жилете жестом направляет меня на газон. Я приехала на полчаса раньше, и парковка уже забита, автомобили залезают на траву.

Выпрыгиваю из арендованной машины и, проходя мимо волонтера, одариваю его улыбкой во весь рот. Оклахомских девочек воспитывают так, чтобы и улыбались, как на конкурсе красоты, и ножом в живот могли пырнуть, если что.

Волонтер небось думает, что я из тех юных блогерш с телефоном, которые слетаются как мухи на мертвечину.

А я думаю, что он может быть убийцей. Как и любой в этом жутком городишке-парнике.

Сегодня на кладбище, наверное, впервые больше живых, чем мертвых. Как минимум пятьсот зрителей. Шесть новостных каналов. Люблю людные места: можно скользнуть в гущу толпы и затеряться. И одновременно ненавижу их: ведь любой другой может сделать то же самое. Все копы преют здесь в парадной форме с той же целью – вычислить убийцу Одетты, хотя у них было пять лет, чтобы найти ее, и пятнадцать – чтобы обнаружить могилу Труманелл.

Поправляю солнцезащитные очки и широко улыбаюсь, на этот раз – девочке, наряженной, как Бэтгерл, в память об Одетте.

Ей бы понравилась малышка в криво надетой маске, но не само это сборище и не тот факт, что ее имя – шестой, а Труманелл – восьмой хештег по популярности в «Твиттере». И совершенно не понравилась бы церемония открытия памятника, равносильная признанию ее погибшей, хотя никакого материального подтверждения этому так и не нашли.

Устраиваюсь под деревом рядом с пожилой дамой в розовом спортивном костюме и бриллиантовых сережках. Она явно в курсе всего и сейчас объясняет своему коренастому спутнику, что церемония задерживается, поскольку голуби, которых планировалось выпустить в небо, упрямятся. Их покрасили в черный цвет, чтобы они походили на летучих мышей, но дама считает этот поступок расистским.

Еще она заявляет, что пастора Первой баптистской церкви попросили заполнить время и Господи помилуй, если он разойдется.

Так что я не удивляюсь, когда на сцену поднимается дядя Одетты в простом черном костюме. Выглядит он гораздо старше, чем на шаблонном фото из новостей и старой документалки, которую я смотрела семь раз. А вот голос не старческий. Даже несмотря на визг микрофона, пастор поймал нужный ритм, и все слушатели склонили головы.

Господь избрал двух прекрасных девушек вечными ангелами-хранителями нашего города. Так он это преподносит. Я не согласна. Я все время ощущаю присутствие Одетты, и она в ярости. Ее крылья горят.

Как обычно во время проповедей, мысли начинают блуждать. Я знаю немало нормальных баптистских пасторов с прогрессивными взглядами, но хватает и тех, кто будто сошел со страниц «Рассказа служанки»[55]. Послушать их, так женщина должна ублажать мужа семь раз в неделю и считать, что Иисус был белее снега. Точно не знаю, но, похоже, дядя Одетты как раз такой.

Я повторяю собственную молитву. Два слова. Почему, Господи? Как же страшно должно было быть Одетте в ту ночь! Осталось лишь крошечное пятнышко крови на земле. Лопата. Столбик забора в форме креста и свежевырытая пустая яма. Пикап с горящими фарами. Монетки, разлетевшиеся вокруг, как пушинки одуванчиков. Ее желания, втоптанные в грязь.

Я прошу прощения, в первую очередь у Одетты. Если бы тогда, на кухне у Мэгги, я произнесла хоть слово, кивнула и признала, что на экране ноутбука мой отец, может, Одетта никуда бы не пошла.

И хотя я была еще ребенком и боялась, что отец меня найдет, а слово «одуванчик» жгло горло, как сигарета, я бы пошла с ней, если бы она попросила. Продекламировала мамино любимое стихотворение Эмили Дикинсон, да хоть меню итальянской кафешки. Сделала бы все, если бы знала, что умрет именно Одетта.

Снова прикрываю глаза.

Господи, храни меня, пока я копаюсь в этом деле.

Аминь.

38

Видимо, кто-то случайно толкнул впередистоящих и запустил цепную реакцию. Потная толпа, будто дикое стадо, рванула к сцене.

Несмотря на малый вес, я сохраняю равновесие, только изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не почесать под юбкой свежий комариный укус. Молитва все тянется и тянется. Уже по меньшей мере половина слушателей подняли головы.

Моя пожилая соседка вполголоса переговаривается с приятелем. Ее раздражает, что муж Одетты с кем-то помолвлен, но Синий дом придерживает за собой, а мог бы продать его достойному местному семейству, которое привело бы двор в порядок. И вообще, имя Финн какое-то вычурное, а еще, говорят, он категорически отказался сегодня выступить.

Пастор спускается со сцены под редкие хлопки. Наконец-то. Телефоны взмывают вверх, готовые заснять то, что скрывает белая ткань. Вряд ли все эти люди – бездушные подонки, просто смотреть на жизнь сквозь экран телефона проще.

На сцену вышел полицейский в джинсах, рубашке со значком, солнцезащитных очках и ковбойской шляпе. Бравада у него явно в крови. По рыжим волосам сразу опознаю в нем Расти, напарника Одетты. Для многих местных он Чудо. А для старушки – «сынок Франсин Колтон».

С телевизионщиками он всегда разговаривал неохотно. Никогда добровольно не признавал связь между исчезновениями Одетты и Труманелл. Так и не объяснил, почему не справился с поисками.

Он в моем списке подозреваемых. По его приказу копы за несколько месяцев раскопали яму вокруг столбика забора до размеров футбольного поля. Я видела фотки. Там будто великан кусок поля откусил.

– Мне почти нечего сказать по случаю пятилетия исчезновения Одетты. Кроме того, что подобное мероприятие ничуть не улучшает имидж нашего города. Я бы здесь не стоял, если бы мэр не предупредил, что иначе выступит наш кретин из конгресса. – Расти отступает от микрофона и отводит взгляд, будто с трудом сдерживает эмоции. Проходит несколько неловких мгновений, прежде чем он делает новую попытку заговорить. – Сразу после того, как Одетта спасла меня от нарика с пистолетом, мы сидели за пивом, и она сказала, мол, хочет, чтобы ее после смерти кремировали, прах засыпали в пули и выстрелили в воздух. Да большинство из вас ни хрена не знает об Одетте. И вам похрен на нее. – Голос Расти едва не срывается, но я не думаю, что он пьян.

И тут же меняю свое мнение, потому что Расти вытаскивает пистолет.

– Опустите гребаные телефоны! – приказывает он. – Сейчас же!

Руки исчезают из воздуха, будто их срубили одним махом. Толпа отшатывается, но, похоже, никто вокруг меня не верит, что именно его сейчас застрелят.

– Я не могу развеять прах напарницы в небе. Не могу исполнить ее последнюю волю. Так что считайте это предупреждением: я еще не закончил.

Только один идиот не опустил телефон и продолжает снимать. Он стоит в стороне, прислонившись к обветшалому склепу. Расти устремляет на него пристальный взгляд, будто прикидывая, стоит ли тратить на него время.

– Надеюсь, сынок Франсин вышибет у него телефон, – заявляет старушка. – Вполне мог бы. Снайпером служил в Ираке. По слухам, на его счету тридцать два убитых.

Ничего такого Расти не делает, а резко разворачивается и вскидывает пистолет вверх. Три выстрела сотрясают воздух. Голуби в клетках заполошно хлопают крыльями с резким звуком, которые многие ошибочно принимают за их свист.

– Если не можете предложить ничего толкового, держитесь подальше от моего расследования, – произносит Расти, почти прижимаясь губами к микрофону, отчего голос пробирает до печенок.

Такое ощущение, будто это говорится лично мне.

Затем Расти кивает двум симпатичным девчушкам-близнецам с такими же рыжими волосами.

Те резко дергают за края белой простыни.

С моего места видно лишь кончик каменного крыла. Очередь, извивающаяся между сотен могил, напоминает бесконечную пеструю змею.

На мое счастье, старушкин приятель затерялся в толчее. Нужно было, чтобы кто-нибудь придерживал ее за локоть, и ближе всех оказалась я. Ловко работая тростью, старушка отвоевала нам место поближе к началу очереди. Когда она спросила мое имя, я назвалась Энджи.

Съемочным группам разрешено переместиться к статуе, чтобы крупным планом снимать, как люди плачут, отдавая дань уважения пропавшим землячкам. Это-то и тревожит меня сейчас больше всего.

Я всегда опускаю голову рядом с камерами. Самой себе я кажусь голубем. Отец подстрелил огромное их количество, а в голубей, как известно, архитрудно попасть. Он всегда говорил, что стрелять надо не в стаю, а выбрать одну птицу и следить, когда она упадет. Вот так же терпеливо он наверняка охотится и на меня.

Человек в ярко-зеленом жилете вручает каждой из нас по крошечному пакетику семян диких цветов и говорит, что, когда мы приблизимся к статуе, надо разбросать их там, но нежно, «будто осыпаешь невесту лепестками роз». Старушка тут же замечает, что, когда я сама стану невестой, мне захочется, чтобы осыпа́ли меня только деньгами. И еще что юбка должна быть длиннее, а выставленные напоказ бретельки фиолетового бюстгальтера – открытое приглашение парню его расстегнуть.

Мы продвигаемся вперед на несколько шагов, и старушка перестает обращать на меня внимание. Толпа расступается перед нами, будто воды. Теперь я вижу чудовищное изваяние целиком. Я читала, что скульптору привезли огромную глыбу с поля Брэнсонов и велели освободить души Труманелл и Одетты из каменного плена.

Он же сотворил нечто уродское – такое могло бы родиться у Дейнерис Таргариен[56], переспи та с братом и одним из своих драконов. Крылья, торчащие в стороны. На длинных волосах – венок. Лиц не два, а только одно – гладкое и лишенное черт.

– Разве не прекрасно? – спрашивает меня старушка. – Лицо без черт символизирует непрожитые жизни и необъяснимое исчезновение. Венок означает, что Труманелл в городе боготворили и что она любила природу. А крылья – храбрость Одетты и свободу парить, ведь теперь ей не нужны ноги.

– Конечно прекрасно, – воодушевленно вру я. – Хоть в Лувре выставляй.

Нет, это перебор. Старушка окидывает меня подозрительным взглядом, и я чувствую себя так, будто меня разоблачили. Она знает, что имя ненастоящее, что я все время резко поворачиваю голову влево, проверяя, нет ли там кого, ведь с той стороны у меня дыра вместо глаза.

Старушке известно, что я жила в трейлерном парке, где про Лувр мало кто слышал, зато науку жизни там постигаешь быстрее, чем в любом университете. Лишился глаза – и ты все равно что кандидат наук. Добавь год в детском доме среди озлобленных девчонок, которые чувствуют себя выброшенными на обочину жизни, – вот тебе и стажировка по обмену на всех планетах сразу.

– Обычно девочки твоего возраста говорят «Лувер», – замечает старушка. – Ты чья будешь? Сними-ка очки, покажись.

– Я дочка Лоры Джексон, – выпаливаю я вполне правдоподобно.

Больше уверенности. Я сдвигаю очки на макушку и смотрю прямо в старушкины мутновато-голубые глаза. Было время, когда я инстинктивно отводила взгляд, будто если не смотреть никому в глаза, то и в мои не заглянут. Очень зря. Сразу становится ясно: что-то не так. С тех пор я старалась перебороть эту привычку. А еще постепенно избавлялась от оклахомского акцента, хотя он все равно вылезает, как червяк из норы.

– А ты хорошенькая, – заявляет старушка. – Зря прячешься за очками. И я такой же была. Первая школьная королева города. Шестьдесят лет тому назад. Всю ночь каталась в кузове пикапа и до изнеможения махала рукой, прямо как Труманелл Брэнсон. Думала, я хозяйка жизни. А жизнь на самом деле не наша. Мы получаем ее в пользование от истинного хозяина там, на небесах, и постепенно плата становится непомерной. Но что поделаешь? Как сказал Чарльз Мэнсон, «нам всем подписан смертный приговор».

В спину мне больно тычут пальцем. Женщина позади нас проявляет нетерпение.

Наша очередь. Рукописная табличка призывает соблюдать ограничение по времени: десять секунд на каждого.

Взгляд скользит вверх. Все выше. Там футов пятнадцать, не меньше.

У Труманелл и Одетты нет глаз, чтобы видеть.

Нет рта, чтобы дышать.

Я падаю на колени. Камеры надвигаются.

Семена со стуком отскакивают от каменных ног.

Положенные десять секунд давно истекли, и старушка тычет в меня тростью. Хочется убежать, но слова, высеченные на постаменте, напоминают, почему надо остаться.

Мы готовы ждать вечно.

А я – нет.

Я иду по твоим следам, ублюдок.

39

Провожаю старушку к ее приятелю в середине очереди. Тот заключает меня в объятия со словами, мол, большинство девушек моего возраста не стали бы так себя утруждать. Он не старушкин сын, хотя по возрасту вполне сошел бы за него.

На его футболке напечатаны даты рождения и пропажи Одетты. Ей было двадцать шесть, всего ничего, если учесть, сколько она еще могла бы сделать в жизни.

Эми Уайнхаус[57] прожила двадцать семь лет. Иисус – тридцать три, Жанна д’Арк – девятнадцать, Покахонтас – двадцать. Анна Франк – пятнадцать.

Мне легче от мысли, что Одетта вошла в сонм героев, а затея восемнадцатилетней девчонки со списком подозреваемых, картой, письмом с шестью словами и одним глазом хотя бы чуть-чуть восстановить мировую справедливость не совсем смехотворна.

Оказалось, что я и с одним глазом могу все. Рисовать. Играть на гитаре. Сдать на права с первого раза. Встречаться с парнями, хотя им я не признаю́сь, что у меня нет глаза. Да они и не замечают, что глаза не суперидеальные, потому что грудь как раз такая.

А оглядываться для меня совершенно естественно. Я постоянно настороже. И слежу за тенями. Тетка называла меня ходячей неожиданностью. Убийца Одетты наверняка не знает, что я существую. Я и сама-то в этом иногда сомневаюсь.

Старушка неловко хлопает меня по плечу на прощание. Советует поддерживать свои знания по искусству.

– Я буду помнить тебя, Энджи, – говорит она.

Чувствую укол вины.

За эти годы я сменила столько имен.

Одноразовых и придуманных на ходу, как Энджи.

Прозвищ, которыми меня награждали: Ангел, Глазок, Невидящее Око, Пятьдесят-на-пятьдесят, Одноглазка – самое топорное и ходовое.

Паспортных имен, например данное мне при рождении: Монтана Ширли Кокс. В маминой семье на протяжении трех поколений новорожденный получал первое имя по названию штата, города или округа, а второе – в честь умершего предка.

Маму звали Джорджия, но она к тому же умерла, так что если у меня когда-нибудь будет ребенок, то почти наверняка – с географическим именем.

Лежа на койке в приюте и глядя на висящего надо мной дохлого паука, я мысленно путешествовала вокруг света и перебирала города и страны. Для дочки я выбрала имя Шайенн[58] Джорджия, хотя Севилья Джорджия – тоже ничего, а для мальчика мне понравились варианты Кэмден[59] или Гарлем Джордж.

Я не держу зла на Мэгги за то, что спустя сутки после исчезновения Одетты оказалась в кабинете социального работника и меня определили в учреждение, специализирующееся на задирах, дешевых рыбных палочках и дохлых пауках.

В тот день я приняла три правильных решения, потому что так наверняка захотела бы Одетта.

Я отметила галочкой пункт «Идеальное зрение» в анкете.

Заговорила.

Призналась социальному работнику, что боюсь отца.

В программу защиты свидетелей меня не включили, но мое новое имя – Анжелика – приобрело статус официального. Анжелика Одетта Данн. Анжелика – от Энджел, Одетта – понятно, Данн – потому что мне была дана новая жизнь с волшебным зеленым глазом и фамилия такая заурядная, что отец переберет кучу Даннов, прежде чем найдет меня.

Уже пять лет мне удается его перехитрить.

Уже четыре года у меня есть приемная мама по имени Банни, которая настолько поверила в свою новую дочь, что осенью меня ждет полная стипендия на обучение в Техасском университете.

И вот уже двадцать минут я сижу возле Синего дома и не могу решить, рискнуть всем вышеперечисленным или нет.

Старушка оказалась права. Синий дом пришел в упадок. На половине газона – голая земля. Две ветви большого старого дуба перед домом подметают землю. Желтая лента, когда-то завязанная бантом вокруг ствола, безжизненно повисла. Дверь заколочена досками, на которых кто-то написал: «Без тебя – синяя тоска».

Все это задевает какую-то печальную струну в душе. Одетта не вернется.

Еще только первый день, а я уже не знаю, что делать.

Вот бы Мэри была здесь. Мы приняли немало трудных решений вместе. Мэри – такая красивая, даже с багровым шрамом во всю щеку.

В приюте она спала на койке подо мной ровно триста шестьдесят три ночи. Каждый вечер мы курили травку, а перед сном Мэри пела нам старый христианский гимн «Я улечу прочь»[60], хотя днем через слово чертыхалась.

Ради Мэри я однажды вынула глаз – больше я никогда не делала такого для подруги. Какой-то парень в парке прошипел ей на ходу: «Меченая». Я хотела его выследить, но Мэри помнила только, что на нем были зеленые «найки». Мэри – самый сильный духом человек, какого я встречала в жизни, но я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь так рыдал. Парень плюнул ей в душу, будто она ничего не значит. Люди не понимают, что словом можно убить.

Я хотела показать Мэри, что как никто понимаю ее чувства, что я не просто еще один человек с дежурными словами утешения. Жалеть девушку, у которой что-то не так с лицом, – немногим лучше, чем насмехаться над ней.

Сейчас Мэри живет на улице. В свой день рождения я перевожу ей все подаренные деньги, если мне удается выяснить, где она. Задувая свечи на торте, я загадываю, чтобы она дожила до того дня, когда я смогу оплатить ей пластическую операцию, ведь хирург – одна из немногих профессий, куда с одним глазом путь заказан.

Если бы Мэри была здесь, ее сердце не колотилось бы так бешено.

Она бы сказала, мол, давай уже.

Забирайся внутрь.

40

Боковая дверь с дешевым замком – приятный сюрприз. Цилиндровый механизм – мой конек. Ковыряюсь во внутренностях замка, подбадривая его шепотом, и то и дело поглядываю через плечо. Себя тоже подбадриваю, с тех самых пор, как вынуждена была смотреть на дохлого паука на потолке.

Мысленно повторяю: «Малала Юсуфзай получила Нобелевскую премию мира в семнадцать[61]. Луис Брайль изобрел свой шрифт в шестнадцать. Будучи слепым».

Я сильная. Одетта считала меня такой в мои тринадцать с половиной лет.

Наготове у меня были те же погнутые шпильки, которыми я вскрыла кабинет директора приюта, чтобы стереть записи о дисциплинарных проступках моих друзей. Наверняка такими же невидимками Труманелл закалывала свой безупречный пучок.

Я знаю о Труманелл почти столько же, сколько об Одетте. И восхищаюсь ею почти в той же степени. Отчасти потому, что фанатично слежу за каждым постом блогерши с ником Трудетта. Она себя называет «конспиролог-аналитик». На ее сайте собрана самая полная информация и ссылки на абсолютно все источники статей и видеороликов об Одетте и Труманелл: от «Таймс» и «Фокс-ньюс»[62] до еженедельной городской газетенки.

Мне нравится, что от блога Трудетты никогда не знаешь, чего ожидать. «Похищены инопланетянами?» «Преждевременно вознесены на небо?» «Идеальный пучок, как у Труманелл, пошаговая инструкция».

Кликбейтные заголовки Трудетты не дают угаснуть интересу к обоим расследованиям. Представляю ее разношерстных подписчиков. Мамашка с ноутом. Замкнутый старшеклассник, который зависает на сайте и поэтому не устраивает побоище в школе. Агент ФБР, который отслеживает мои посещения сайта и параллельно режется в игры.

Это не помешало мне заплатить пятнадцать баксов за скачивание «новой, эксклюзивной» карты города с кучей фактов о нераскрытых делах и гугл-маршрутами. В тот же день я в седьмой раз пересмотрела документалку пятилетней давности. И соврала Банни, что мы с бывшими одноклассниками решили рвануть на каникулы в Мексику. Даже купила крошечное розовое бикини для пущей правдоподобности.

Вместо Мексики ловлю самый тихий щелчок. Последняя шпилька вставлена. Замок падает, вместе с ним ухает сердце в груди.

Проскальзываю внутрь и сразу закрываю за собой дверь. Воздух затхлый, с легким оттенком лимона. Надушенная смерть. Вот чем пахнет кухня Одетты.

Глаза привыкают к полумраку. Опрятно. Стол. Стулья. Кофеварка. Кухонный комбайн фисташкового цвета. Чашки, блюдца, тарелки за стеклянными дверцами шкафчиков. Старая газовая плита розового цвета и новый холодильник из нержавеющей стали.

Этот дом видел, как росла Одетта. И как она, хромая, переступила порог на одной ноге. Стены по-прежнему хранят эхо ее слез.

Убеждаю себя, что Одетта бы не возражала, что я к чему-то тут прикасаюсь. И что именно она направляла шпильки в замке. Высыпаю немного соли на ладонь. Провожу пальцем по ламинированной столешнице, похожей на ту, на которой я сидела в трейлере, болтая ногами.

Достаю из высокого шкафчика стакан и открываю кран. Вода льется. Слегка застоялый знакомый привкус, который бывает у воды из-под крана в провинциальных городках. Машинально щелкаю выключателем и тут же опасливо гашу свет, хотя желтые занавески с россыпью крошечных ананасов плотно задернуты и отгораживают меня от яркого солнца.

Из холодильника веет приятным холодком. Он чистый, а из продуктов в нем лишь открытая пачка соды и упаковка на шесть банок пива под названием «Слезы подружек невесты». Одной банки не хватает. На этикетке карикатурная рыдающая невеста с бриллиантовым кольцом и букетом. На оголенном плече – татуировки с мужскими именами. Многовато деталей для пивной банки. На секунду прижимаю холодную жесть ко лбу и возвращаю банку на место.

Опускаюсь в кресло. Взгляд бесцельно скользит по кухне: пустой гвоздь на стене, доска для заметок с половинчатым рисунком человечка, старые поваренные книги, втиснутые на полку под раковиной.

Мое внимание привлекает знакомая красная обложка.

Бетти Крокер.

У мамы было точно такое же старое издание, еще бабушкино. Она готовила простые домашние блюда, которые радуют душу, и сама была душевным человеком.

Запеканка из тунца с картофельными чипсами. Вермишель с фаршем. Пирожные брауни с шоколадной глазурью.

«Достань Бетти», – говорила она, когда я болела, грустила и радовалась.

Когда я узнала, что Бетти Крокер на самом деле не существует, что она – плод воображения маркетолога, для меня будто умер близкий человек. Потеря Санта-Клауса и то переносилась легче.

Я сидела с такой же красной книжкой на золотистой столешнице, разглядывая карандашные заметки, сделанные то совершенно неразборчивым маминым почерком, то изящным – бабушкиным: «Вдвое меньше сахара! Готовить на двенадцать минут дольше! Хорошо для гостей! Любимый торт Монтаны!»

Такие приятные воспоминания! Если забыть про кровь.

41

Шаг за шагом. Переставляй ботинки по одному. Одетта сказала это мне в тринадцать лет, когда я испуганно жалась на заднем сиденье патрульной машины.

Я помню, наверное, все до единого слова, сказанные после того, как она дала мне потрогать железную ногу. Шесть слов на бумажном листке уж точно. Я держала его у себя под подушкой в приюте и перечитывала слова каждый день, напоминая себе, какой я должна вырасти. И сейчас я выбираю слово «находчивая».

И говорю себе, что Бетти – это теплое приветствие.

Если возле двери Одетта незримо стояла со мной рядом, то сейчас ее нет. Я будто посетительница, оказавшаяся в ее музее после закрытия.

Пустота дома одновременно усложняет и облегчает мою задачу: снять обувь и бесшумно обойти все комнаты, осматриваясь, выдвигая ящики, открывая шкафы.

Ошеломленно замираю у шкафа в прихожей. Он забит под завязку. В него будто впихнули содержимое пяти мусорных корзин.

В остальном ничего особо не бросается в глаза. Кроме старинного портрета в прихожей. Человек на нем будто сверлит меня взглядом и, если бы мог, наверное, заорал бы, чтобы я сейчас же выметалась из его дома.

Он – единственная его охрана. Электричество и вода включены. На термостате +29 градусов. Многовато, но не то чтобы совсем жарко.

Гостиная как в доме матери Банни: деревянные полы, выцветшие картины, стеклянные безделушки. Из современного только кожаный диван кремового цвета. Слегка продавленный с одной стороны, – наверное, там обычно сидели рядышком Одетта с мужем. На месте телевизора из стены торчат запылившиеся провода.

Стеклянные двери ведут из гостиной в большую спальню. Снова попадаю в современность. На темный паркет брошен белый пушистый ковер. Пуховое одеяло кажется белоснежным на фоне потрепанного изголовья. Лампа на прикроватной тумбочке – гладкий синий плафон и гибкая ножка – говорит о том, что здесь читали.

Над кроватью Одетта повесила большую фотографию, сделанную в какой-то далекой стране: бирюзовые и красные тона, море и земля… На комоде – фотографии Одетты с мужем более личного характера. Рамка кажется теплой на ощупь.

Разгоряченные, счастливые, влюбленные – как образцовая пара на рекламном фото сайта знакомств. У Одетты – изящный протез для скалолазания. Она точь-в-точь такая, какой я ее помню: прекрасная, экзотическая супергероиня. Финн похож на мужа Эмили Блант[63]. Долина под ними расстилается багряно-золотым осенним ковром, бескрайним, как сама жизнь.

Провожу пальцем по слою пыли, тонкому, будто резко раскрыли пачку с мукой. В Техасе все покрывается таким налетом мгновенно, даже при закрытых дверях и окнах.

Такое ощущение, что дом пустует, но его регулярно убирают, поддерживают в нем жизнь. Похоже, тут побывала домработница, причем недавно.

На мгновение замираю, прислушиваясь, не скрипнет ли где дверь.

Думаю, что муж Одетты здесь бывает. Лежит в кровати, пьет пиво из холодильника, выплакивает собственное горе. Говорит ли он при этом: «Прости, что бросил тебя»?

Убил тебя?

Первым подозреваемым был Уайатт Брэнсон. Вторым – Финн Кеннеди, отвергнутый супруг.

Быстрее.

Наугад выдвигаю ящик комода. Красивое белье. Кружево и яркие цвета, сердечки и звериные принты, хлопок и шелк. Мне становится дурно. Сама я прячу травку среди трусов и лифчиков. Не могу заставить себя прикоснуться к ее белью. Вдруг Одетта скрывала что-то подобное? Хотя я здесь именно затем, чтобы найти что-нибудь.

Судя по ящику, муж Одетты не может ее отпустить, хотя старушка на кладбище утверждала, что у него кто-то есть.

Надо сосредоточиться и закончить начатое. В следующем ящике пусто. В двух других – тоже.

Осталась кладовка в спальне.

Отодвигаю дверцу. Посередине на крючке висит комплект полицейской формы в полиэтиленовом чехле из химчистки.

Удушье.

Нечем дышать.

Я будто снова у подножия безликого памятника-монстра.

В озере из ночных кошмаров.

Я падаю на колени и задеваю рукой чью-то ногу.

42

Не то чтобы меня пугает вид четырех составленных в ряд протезов: пластмассово-железных, суперсовременных и гладких, как кукольные ноги. В конце концов, я сама регулярно вынимаю глаз, и он смотрит на меня с края раковины, пока я чищу зубы.

Меня тревожит другое: такие сугубо личные вещи Одетты до сих пор в доме, будто ждут ее возвращения.

Ладно, поначалу я все-таки слегка испугалась, увидев ногти с фиолетовым лаком, и подумала, что рядом есть кто-то живой. Или мертвая Одетта, прислоненная к стенке среди платьев.

Я выскочила из дома так быстро, что не помню, поставила ли стакан в шкафчик и заперла ли входную дверь. Вот о чем я беспокоюсь, заруливая на стоянку кафе «Молочная королева». И о своих отпечатках пальцев.

Банни учила, что надо съесть что-нибудь жирное и сладкое, если тошнит от нервов, а сейчас именно такой случай. Беру корзинку говяжьих палочек, жаренных в адской фритюрной субстанции, и такой большой стакан «Доктора Пеппера», что в нем утонул бы крысеныш. Припарковываюсь и набиваю живот, пока тошнота не отступает.

Достаю из рюкзака список подозреваемых и распечатанную карту Трудетты. Карта точна в одном: на ней есть онлайн-ссылки и подробный маршрут до каждой из ключевых точек от первой до десятой. Синий дом – под номером четыре.

Графическая же часть выглядит так, будто хоббит изобразил свою родину: деревья, дома, крошечные значки в виде лопат, корон, летучих мышей и восклицательные знаки вместо табличек «Проход запрещен». Ранчо Брэнсона, по размеру пятикратно превышающее все остальное, угрюмо нависает над городом, будто шотландский замок, хотя на самом деле находится далеко за городской чертой. Вокруг него лучами солнца расходятся восклицательные знаки. Не входить!

Каждый свободный клочок испещрен рисунками и дополнительными пояснениями. Второе имя президента Трумэна – тезки Труманелл – состояло из одной буквы С., потому что родители так и не смогли принять решение!

И я не могу. Кажется, что сейчас полночь, только солнце светит. На моих часах 14:07, а ощущение такое, будто день начался вчера.

Я пообещала Одетте. Неделя на все попытки. На то, чтобы попрощаться, – может, тогда она наконец уйдет из моих снов и нам всем больше не придется нырять в озеро за зелеными «эм-энд-эмс».

Я все думала: покажется ли мне эта пустынная дорога знакомой. Нет, до тех самых пор, пока вдали не возник дом Брэнсона, похожий на белую упаковку из-под молока с бетонным основанием. Выглядит совершенно непоколебимо. Теткин трейлер в Оклахоме во время торнадо катался туда-сюда, как пустая пивная жестянка.

Я вспоминаю про него из-за черных туч на западе. Взявшихся невесть откуда. Прямо как рак, сказала бы тетка. Мама пыталась убедить меня, что мрачное небо так же красиво, как и ясное. Говорила, мол, у нас нет гор, зато есть тучи – примета весны, часть жизни, к которой нужно просто привыкнуть.

Невозможно привыкнуть к тому, что каждый раз вызывает леденящий ужас.

Последний поворот – и на лобовое стекло шлепается капля дождя.

Кажется, будто во всем мире нет живых существ, кроме меня и нестройной стаи спугнутых ворон.

И вот я упираюсь в печально знаменитые ворота. Они широко распахнуты.

Надпись на баннере, который психи повесили здесь пять лет назад, гласит: «Сдесь живет убийца».

Вот и узнаем.

Уайатт Брэнсон открывает дверь с дробовиком, направленным прямо в мой здоровый глаз. Мысль о полной слепоте наполняет меня ужасом. Про то, что я, вообще-то, могу умереть, почему-то не думается.

Первое побуждение – ударить по стволу, но я не могу рассчитать расстояние. С одним глазом это не так-то легко сделать. Машина может оказаться гораздо ближе, чем ты думал. Можно промахнуться мимо руки, которую собираешься пожать, или дробовика, который хочешь оттолкнуть от лица.

Уайатт не произносит ни слова.

Я слышу свое дыхание сквозь шум ветра.

Один из моих психотерапевтов говорил, что справиться с приступом паники можно, только если «разум преобладает над телом».

Банни сказала, что у этого психотерапевта «дерьмо преобладает над разумом».

Банни очень бы расстроилась, если бы узнала, что я стою здесь на крыльце и вот-вот умру.

Уайатт Брэнсон взводит затвор.

Я вынимаю глаз.

Я точно так же сидела испуганная на этом самом диване пять лет назад. Уайатт где-то в коридоре. Может, принесет полотенце вытереть мокрые волосы. Или горячего чая. А может, клейкую ленту. Или веревку.

Он не сказал: «Привет, Энджел», но явно знает, кто я. Мой глаз лучше любой визитки.

Глаз, который я так и держу в кулаке. Поспешно вставляю его на место.

Обрывками всплывают воспоминания о доме. Цветастый диван. Поле за окном, все так же скошенное, как поля в мемориальных парках – местах сражений времен Войны Севера и Юга. Ослепительно-белая краска. Стена, где висело множество цитат. Помню, я читала их, чтобы успокоиться после того, как Уайатт заговорил с Труманелл. «По-настоящему интересно лишь то, что происходит между двумя людьми в одной комнате»[64]. Так я узнала о существовании, например, Фрэнсиса Бэкона.

Почему он так долго? Напоминаю себе, что камера местного казино засняла, как Уайатт Брэнсон ставил на красное, когда исчезла Одетта. Поэтому его не разорвали на части те люди, которые толпились сегодня на кладбище. А еще потому, что при повторном обыске дома полиция не нашла ни единой зацепки.

Уайатт появляется из столовой. В руках ни полотенца, ни дробовика, только стакан воды безо льда, который он мне молча подает.

Еще до того, как сюда заявиться, я знала, что Уайатт не станет говорить об Одетте, если не решит, что я нуждаюсь в защите. Вот и планировала сыграть определенную роль. Так и сделаю, если удастся выровнять дыхание.

Уайатт плюхается в кресло. Белая рубашка, джинсы, ковбойские ботинки, мускулы как у моего отца – такие упругие, будто вот-вот лопнут.

– Говори, – приказывает он.

43

Уайатт Брэнсон нашел меня в поле, потому что отец украл мой глаз.

Спустя три дня после тринадцатого дня рождения я проснулась и обнаружила, что глаз пропал из синей пиалки в ванной теткиного трейлера. Он был дешевый и плохо сидел, почти все время причинял боль, а цвет – темно-зеленый, какашечный, – на десять оттенков отличался от нужного. Но другого у меня не было.

Я сразу поняла, что это значит. Надо бежать.

Отца выпустили из тюрьмы. Он пробрался в трейлер ночью и украл мой глаз, потому что ему нравилось забирать все самое для меня важное.

Уродливый глаз не спасал меня от насмешек, но с ним я хотя бы не выглядела полной уродкой в маленьком оклахомском городке.

В школе он ставил меня на один уровень с Эмалайн, которая произносила свое имя с милым тягучим выговором. При разговоре Эмалайн прикрывала рот ладонью, так как у нее отсутствовало шесть зубов. Я подралась впервые в жизни, потому что Эмалайн сказали что-то обидное. Мне казалось, что по сравнению с этим моя одноглазость – еще ничего, хотя бы дышать можно нормально.

Глаз украла не тетка, потому что она его не трогала даже пьяная, а в таком состоянии она была почти всегда. Говорила, что от моего глаза у нее мурашки – не важно в комплекте со мной или без. Просила дома повязывать на лицо шарф.

На Рождество и на день рождения она всегда дарила мне дешевые шарфы, тратя на это лишь малую часть ежемесячного пособия, которое получала на мое содержание после смерти мамы. Последнее, что я услышала от нее в ночь побега: из полиции звонили предупредить, что отца выпустили, но она забыла мне об этом сказать.

Уайатт Брэнсон сидит неподвижно, точно каменное изваяние, слушая мой сбивчивую исповедь. Я рассказываю, на скольких фурах мне пришлось прокатиться, прежде чем попасть к нему, и что я до ужаса боюсь гроз вроде той, что бушует сейчас снаружи. Говорю, что приехала в город, чтобы отдать дань памяти Одетте. Благодарю его за то, что спас мне жизнь.

Как лишилась глаза, не рассказываю. На всякий случай приберегаю на потом.

– Да хватит уже, – говорит он. – Отвезу я тебя туда.

По всей видимости, на то место, где Одетта исчезла с лица земли. На карте – точка номер 10 с изображением потира, креста и надписью «Примерно». Трудетта писала в блоге, что никогда не была там сама, только безуспешно пыталась вычислить его с воздуха. Называла «Святым Граалем».

– Хорошо, – соглашаюсь я, хотя все внутри протестует.

Я выживаю в более плоском мире полуслепого человека, воображая, будто хожу сквозь слои картины. Рембрандт называл это «воздушной перспективой», а я – попыткой не убиться.

Каждый слой хранит подсказку. Вблизи цвета ярче. По мере удаления они светлеют и приобретают синеватый оттенок. Ближние объекты заслоняют дальние.

Но сейчас я трясусь по безымянным грунтовкам в грузовике Уайатта, и все это не имеет значения. Я пассажир в его картине, спрыгнуть с которой невозможно, потому что он мчит слишком быстро. Тяжелая темная масса над головой – будто недорисованное небо, по которому художник еще водит кистью.

Я предлагала ехать на моей арендованной машине. Уверяла, что по-прежнему хорошо вижу во все стороны. Отсутствие одного глаза сокращает поле зрения лишь на двадцать процентов, я просто больше кручу головой и вижу лучше, чем среднестатистический подросток, не отлипающий от телефона. Когда Уайатт велел мне залезть в его машину, я старалась не думать о железном ящике для инструментов размером с человека, который заметила в кузове.

– Нервничаешь, что ли? – спрашивает Уайатт. – В сиденье вжалась. В прошлый раз так же делала. Ты же вроде хотела отдать дань памяти.

Мы уже в глубине брэнсоновских владений. Никаких указателей. Поля сливаются в однообразное полотно, но вскоре мы выезжаем к длинному участку изгороди – теперь железной и с колючей проволокой.

– Приехали. – Уайатт резко тормозит.

Ни столба в виде креста, как на архивной фотографии с места преступления на сайте Трудетты. Ни кучи увядающих букетов. Никакого памятника. Только зеленое поле. Природа невозмутимо продолжает свою работу, будто Одетта была просто случайностью.

– Здесь я нашел пикап Одетты. Забор разнесли напрочь, так что мои адвокаты стрясли с городских властей денег на новый.

– А я думала… машину копы нашли.

– Они поворачивают все так, как им удобно.

Мы медленно идем вдоль забора, и Уайатт незаметно оказывается слева от меня. Намеренно? Потому что мне будет не по себе, ведь там у меня слепая зона? Он-то знает, как именно подстраховывался отец, живя с одним глазом.

Уайатт резко останавливается. Все понятно без слов.

Здесь Одетта вонзала лопату в землю. Здесь, по словам полицейских, в свете фар блестели монетки, но неизвестно, кто и зачем их разбросал.

Нащупываю в кармане монетку среди сдачи, полученной в кафе, и, закрыв глаза, кидаю ее как можно дальше за забор.

– Поздно загадывать желания, – замечает Уайатт.

– Желание – это… всего лишь надежда, – отвечаю я, но мои слова тонут в раскатах грома.

– Ты все? Лучше поторопиться, – говорит Уайатт, глядя на небо.

– Здесь было закопано что-то… важное? – выпаливаю я.

– Да, – отвечает Уайатт. – Было. Но больше никогда не задавай этот вопрос. Иногда любопытство дорого обходится. – Он идет к грузовику.

Вокруг теперь законченная картина. Каждая травинка напряженно вытянулась в ожидании. Небо окончательно оформилось в перевернутый бушующий океан.

Уайатт в машине, заводит мотор. Грузовик сдает назад так резко, что я не успеваю отпрыгнуть подальше. Гравий из-под колес отскакивает в ногу, жалит щеку. Грузовик резко тормозит, чуть-чуть не доехав до меня, пассажирское окно оказывается прямо напротив моего лица.

Уайатт распахивает мне дверцу.

Так поступила Одетта? Села в машину?

44

В висках пульсируют слова: «Мое решение, мой выбор».

Уайатт вжимает педаль в пол, пытаясь убежать от туч. По всем радиостанциям – предупреждение о надвигающемся торнадо. Перебрав все, Уайатт выключает радио.

Две полицейские машины с мигалками обгоняют нас с обеих сторон.

На шоссе почти все с включенными фарами. Плохой знак. Мы мчимся мимо полей с коровами, сбившимися в стада, – еще один плохой знак, такой же явный, как обезумевшие вороны.

По шоссе мы едем, потому что Уайатт изъявил желание показать место, где он меня нашел. А я захотела его увидеть.

Замкнуть круг. Вот зачем, по словам Уайатта, нужна была эта небольшая поездка. Теперь из-за нее нам, возможно, грозит смерть. Круг замкнется по-настоящему.

Ветер катит под колеса скирду сена. Уайатт резко выворачивает руль, и грузовик с визгом шин уходит в кювет. Меня швыряет вперед так, что я едва не впечатываюсь в приборную панель. Биение сердца ощущается даже в глазу.

В лобовое стекло ударяет первая крупная градина.

– Не доедем, – констатирует Уайатт, выезжая обратно на шоссе. – Но я знаю одно место.

Я смотрю в черную дыру, гораздо большую, чем дуло дробовика.

Вот что случается с такими девочками, как я. Одетта. Труманелл.

После их исчезновения матери с экранов телевизоров всегда винят себя. Пытаются вычислить момент, когда события еще можно было повернуть вспять. И вот он. Котенок, которого не надо было гладить, бокал, из которого не стоило пить, рука, за которую нельзя было хвататься.

– Идешь? – Уайатт уже на ступеньках, уходящих далеко вниз, в подземное убежище. Потоки дождя хлещут Уайатта по лицу и волосам, из-за чего глаз не видно. На протянутой руке кровь – он поцарапался, отковыривая крышку люка, такую ржавую, будто она пролежала здесь полвека.

Мокрая футболка облепляет каждый мускул, еще раз напоминая о том, с чем мне предстоит столкнуться, если Одетта ошибалась в Уайатте.

Отчаянно стараюсь запомнить размытую картинку на поверхности – красный фермерский дом с кучкой подсобных строений, который, по словам Уайатта, принадлежит его старому приятелю, уехавшему из города. Не верится, что Уайатт сохранил какие-то прежние дружеские связи.

Говорю себе то же, что и всегда. Возьми лучшее из своих ошибок. Проживи сполна этот момент.

Где меня ждет укрепленное подземное убежище, далеко от основного дома.

Всегда мечтала о таком у тетки.

Я глажу котенка.

Осушаю бокал.

Хватаю протянутую руку.

Наверху Уайатт, борясь с ветром, пытается захлопнуть люк. До этого он позаботился о моем удобстве и даже посветил фонариком айфона на шлакобетонные стены – нет ли какой-нибудь ползучей твари. Спасибо ему за это. Мне доводилось видеть оклахомцев со шрамами от укусов пауков, похожими на рваные раны от акульих зубов.

Прежде чем заняться люком, Уайатт достал из угла пластмассовую миску со спичками и свечами. Дрожащими руками я зажгла две свечи и вставила их в медные подсвечники на стенах.

Вынимаю одну свечу и осматриваю осклизлые стены и земляной пол. Никаких подозрительных пятен. Пищи. Воды. Лишь две свечи, подсвечники, коробок спичек, импровизированная аптечка со скудным содержимым, свисток, Библия и мой рюкзак.

Пока Уайатт звал меня в укрытие, я урвала несколько драгоценных секунд и закинула рюкзак себе на плечо.

По ступеням эхом прокатывается звук захлопнувшегося люка. Не знаю, по какую сторону от него Уайатт.

Я затаиваю дыхание, но вот на ступеньки падает слабый луч света от телефонного фонарика. По лестнице глухо стучат тяжелые шаги. Считаю их, чтобы точно знать число ступенек на случай, если это станет важным.

Спустившись, Уайатт выключает телефон, и остается только свет свечей. Тени пляшут по стенам, будто здесь не два человека, а больше. Это одновременно успокаивает и пугает. Как же мне не хватает телефона. Я точно знаю, где он – лежит забытый в подстаканнике грузовика.

– Заряд экономлю, – поясняет Уайатт. – Вдруг люк завалит обломками и придется проторчать здесь какое-то время. Мобила здесь все равно не ловит. Свечи тоже придется потушить в целях экономии. Ты дрожишь. Есть что-нибудь в рюкзаке типа запасной рубашки?

Я молчу. Не собираюсь переодеваться, когда нас разделяют считаные шаги, притом что сейчас я сижу, плотно прижавшись спиной к стене.

– Воронку смерча углядел, – говорит Уайатт. – Издалека. На два-три балла[65]. Не разобрать, в какую сторону двинется. Как с женщиной. С бабой. Папаша говорил, мол, «этих баб не переделаешь».

Сочиняет, чтобы меня запугать? По виду не определишь, сколько там баллов. Я за свою жизнь слышала столько штормовых предупреждений! До смерча дошло только один раз, когда мне было семь. Огромный бесформенный сгусток, ничего общего с идеальной воронкой, как в «Волшебнике из страны Оз». И с баллами там было все в порядке, потому что тетка орала во весь голос.

Уайатт то и дело задевает потолок головой. С хриплым звериным стоном он опускается на пол, и я вижу его рубашку в кровавых пятнах. Кровь капает из ладони на пол, напоминая мне о том, о чем я хочу забыть.

– Сильно поранил, – поясняет Уайатт. – Только руку.

Выхожу из ступора и, выждав несколько мгновений, тяну к себе рюкзак, который один и отделял меня от холодной липкой стены.

Достаю ополовиненную бутылку воды. Пачку кислых мармеладок, в которой осталось четыре штуки. Невзрачный голубой шарф с черной бахромой – наименее уродливый из тех, что подарила тетка. Этот она прислала по почте на восемнадцатилетие месяц назад. На открытке было написано: «Дорогой племяннице». Я и не знала, что ей известно слово «дорогая». Разрываю шарф на полосы.

– Дай сюда руку, – говорю я, берясь за бутылку с водой. – Ладонью вверх.

– Надеюсь, там водка. Ее же молодняк с собой в пластиковых бутылках носит? – Уайатт протягивает руку.

Выливаю оставшуюся воду на рану, стараясь не думать, пожалею ли я об этом, когда Уайатт бросит меня здесь умирать от жажды.

Подаю ему три спиртовые салфетки из аптечки. Он промокает рану, но кровь продолжает сочиться. По правой ладони идет ужасный порез, довольно глубокий.

Неохотно двигаюсь ближе к нему. Содрогаюсь от его дыхания на моих мокрых волосах, похожего на первое дуновение ветерка, когда вылезаешь из бассейна. Пахнет от него хорошо, дождем. И все равно не нравится мне сидеть так близко. Начинаю забинтовывать руку. Туго заматываю ее шарфом, слой за слоем, пока кровь не перестает просачиваться сквозь повязку.

– Похоже, тебе не впервой.

– Год в приюте жила после отъезда отсюда. К медсестре обращаться было чревато. Она сообщала в администрацию, и, если не настучишь на того, кто тебя побил, светит изолятор. Там отстой. А если настучишь, есть немалый риск загреметь в больницу с чем-нибудь похуже. Если честно, я думаю, она и медсестрой-то не была. В общем, кое-чему я научилась. Мятная паста «Колгейт» хорошо помогает от ожога. Если приложить чайный пакетик, кровь быстрее сворачивается. От синяков – пачка замороженного горошка и консилер «Эсте Лаудер», – лопочу я: дурацкая привычка нести чушь, когда нервничаю.

– Так и носишь шарфы?

– Нет, это на всякий случай.

– На какой?

Я не отвечаю.

– Мне нравится твой голос, Энджел. Я скучал по нему.

Меня уже лет пять не называли Энджел.

Накатывают воспоминания. Вот я выкладываю одуванчиками защитный круг на поле, потому что наша соседка сделала такой из кристаллов вокруг своего трейлера после маминой смерти.

Сижу на диване в доме Уайатта, и мне кажется, будто я слышу шепот Труманелл, поскольку Уайатт сказал, что она ему отвечает. Одетта на кухне убеждает меня, что я чего-то стою. Мне кажется, что будущее беспросветно, и я еще не знаю, что получу такие дары судьбы, как Банни и колледж. К глазам подступают слезы. Снова начинаю беспокоиться, что разбрасываюсь этими дарами.

Завязываю повязку:

– Все. Готово. И кстати, я теперь Энджи. Так меня и зови.

Уайатт снова прислоняется к стене.

Свет свечи придает его глазам желтоватый отблеск. Как у красивого полосатого кота-бродяги, который прибился к теткиному трейлеру. Иногда я брала его к себе в постель, не задумываясь, что он может проснуться посреди ночи и вцепиться мне в горло.

– Что самого худшего случалось с тобой, Энджел? – спрашивает Уайатт. – В приюте.

Неожиданный вопрос здесь, под землей. Я бы скорее ожидала, что он спросит: «Думаешь, это я убил Одетту? И Труманелл? Зачем на самом деле ты вернулась в этот чертов город?»

– Это случилось с моей подругой Мэри, – выдавливаю я. – И она в конце концов сбежала. Хуже этого для меня ничего нет.

До нас долетает вой ветра. Тетка в таких случаях говорила, мол, волк ждет у двери и не уйдет без добычи. Однажды, влив в себя полбутылки виски, она вытолкнула меня под дождь и ветер и заперлась в трейлере.

Это – третье самое ужасное воспоминание.

Уайатт подается вперед. И задувает свечи.

45

В темноте мы все одинаковы.

Мама так говорила, когда целовала меня на ночь.

Это означало, что во тьме от нас остаются лишь души.

Она явно не думала, что я когда-то окажусь в подземелье с убийцей, проживая свой худший ночной кошмар.

Полная слепота.

Ощущение невесомости.

Здоровый глаз ничем не отличается от незрячего.

Горло саднит от сажи и свечного угара. Я читала, что в открытом космосе пахнет гарью. Как от горящей машины на гонках или от обугленного дома. На Луне пахнет отработанным порохом. Смертью.

Как долго Уайатт молчит? Десять минут? Двадцать? Как давно я сдерживаю крик?

Пытаюсь успокоиться, представить чистое небо и бескрайние поля надо мной. Свежий воздух, который ворвется сюда со свистом. Разверзшееся в земле отверстие, куда солнце направит свой луч, подобно фонарику пожарного. Но представляется лишь красный фермерский дом, обломки которого разом накрывают маленькую железную дверцу.

– Рассказывай что-нибудь, – с трудом выговариваю я. – У меня бывают приступы паники. В грозу. Когда темно. – Моя трясущаяся рука тянется вперед, будто бы отдельно от остального, неподвижного тела. Пустота. Ни потной кожи, ни холодной стены.

Дыхания Уайатта не слышно, только мое. Специально затаился? Я сплю? В обмороке? Он снял ботинки и в носках прокрался к люку? Но тогда ведь слышались бы звуки снаружи и виднелся свет?

Найдет ли меня Банни когда-нибудь?

Тишину разрывает ленивый зевок.

– Когда мне было страшно, сестра рассказывала истории про полевые цветы, – начинает Уайатт. – Я расскажу тебе одну.

Уайатт говорит, что в стебель одуванчика можно дудеть.

Я и слушаю его, и нет. Облегчение оттого, что он здесь и никуда не ушел, даже если он убийца, заслоняет все прочие чувства.

– Как в маленькую дудочку. Отрываешь головку и корень, остается полый стебель, – продолжает Уайатт; судя по звукам, он резко меняет позу.

Надеюсь, не примеривается, как меня проще схватить.

– Это был наш с Труманелл условный знак. В поле, когда папаша напивался. Чтобы искать друг друга среди высокой кукурузы или пшеницы или в темноте. Мы натренировались давать по три коротких сигнала, чтобы выходило не слишком громко, ну, как стрекочет цикада или сверчок. У меня хорошо получалось, даже лучше, чем у Труманелл. Вот только в один из дней мне попался стебель, который не дудел. Я сорвал другой и дунул слишком сильно. Отец услышал. И пришел. Вместо сестры.

По коже бегут мурашки. Теперь я вся внимание.

Это не урок природоведения. И не история, которую ему рассказывала Труманелл, чтобы успокоить. Уайатт открывает свою душу. Может, я первая, кто слышит признание. О Труманелл. Об Одетте. Может, он произнесет эти слова лишь однажды и мы останемся здесь в темноте навсегда.

– Это было самое плохое, что случалось с тобой? – спрашиваю я надтреснутым голосом. – Худший день в твоей жизни?

– Не худший. Просто плохой, – отвечает Уайатт. – Да ты, наверное, и так догадалась. Знаешь, тебе повезло. Я чуть не бросил тебя в поле, когда увидел одуванчики. Подумал, что плохой знак. Семнадцать облетевших одуванчиков. Много же ты желаний загадала.

– На самом деле только одно.

– Какое?

– Оно единственное у меня тогда было. Просила здоровый глаз у Бога.

– Ты дунула мне одуванчиком прямо в лицо.

– Другим. А на том, который остался, я загадала, чтобы ты был не убийцей.

Смех Уайатта прорезает пустоту:

– А я загадал, чтобы на обочине лежал пес.

Я не спрашиваю, чем кончилась история про одуванчик, остановившаяся на эпизоде, где отец грозно нависает над маленьким Уайаттом. Меня он про глаз тоже до сих пор не спросил.

Мы из тех, кому выпало тяжелое детство. Мы не спрашиваем. Не требуем подробностей и доказательств. Я не знаю, как Эмалайн лишилась зубов, но я бы отдала за нее жизнь. Не знаю, откуда шрам у Мэри на шее, а она не знает, как я потеряла глаз, но все равно ощущение такое, будто мы побывали в шкуре друг друга, что мы – одной крови.

Все, чего я сейчас хочу, – узнать, что случилось с Одеттой. Но чувствую, что Уайатт снова закрывается от меня.

– Как думаешь, Одетта жива? – выпаливаю я. – Есть хоть малейшая вероятность?

Хочется увидеть его реакцию.

Но он уже поднялся по лестнице и выбирается на свет.

Никогда не видела такого невероятно красивого заката. Оранжевый леденец тает в облаках черной сахарной ваты.

Поля в разы зеленее, чем час назад. Хочется взять телефон из грузовика и нащелкать кучу фотографий, а потом запостить их с хештегом #без фильтров.

В моей ненормальной жизни радость и ужас всегда ходят рядом.

Красный дом устоял. Со всеми пристройками. Грузовик стоит там же, где мы его оставили. Гроза ушла дальше, оставив лишь грязные лужи из слез. Их никак не обойти, так что после этой «полосы препятствий» мои новенькие серые кроссовки безнадежно испорчены. Но это ерунда по сравнению с тем, что могло быть.

Мы мчимся по шоссе, и никто уже не предлагает остановиться в поле, где Уайатт меня нашел. Он включает радиостанцию, которая крутит только песни «Битлз», и опускает стекла. Я не могу насытиться ни воздухом, ни музыкой.

Кабина дрожит от голоса Дженнифер Хадсон. Она поет «Золотые сны», мощно, под аккомпанемент целого оркестра[66]. Ее вибрато пробирает до костей, пульсирует в голове.

К тому времени, как мы вернулись на ранчо, я прошла какие-то свои пять стадий. Благодарность и эйфория. Подозрительность и настороженность. А теперь я злюсь. Это из-за Уайатта мы оказались в открытом поле в грозу, и он же запихал меня в подземелье и задул свечи.

Он подъезжает к дому, белизна которого бесит до такой степени, что хочется ногтями соскрести краску с двери до самого пятна от крови Труманелл. А еще разодрать до крови самого Уайатта.

Хоть в темноте, хоть при свете. Думая подобным образом, я уподобляюсь убийце.

46

Открываю дверцу и выскальзываю из машины еще до полной остановки.

Не даю Уайатту возможности попрощаться.

Только отъехав милю от дома, понимаю, что в подземелье он ни разу не заговорил с Труманелл.

Через десять миль, заезжая на парковку мотеля, осознаю́, что страшно устала и у меня неприятности.

Вот где гроза порезвилась. И забрала с собой крышу.

Пятеро рабочих с трудом крепят черный брезент на оголенные стропила и орут на подростка, который слепит их фонарем снизу. Кусты вырваны из земли с корнем.

Группка женщин в одинаковых футболках катят чемоданы к четырем белым минивэнам. Фонари на парковке еле светят и монотонно жужжат.

Все равно затаскиваю свою сумку в вестибюль. Его освещают два походных фонаря. За стойкой администратора сидит зареванная девушка примерно моего возраста, может чуть старше, и, глядя в зеркальце, вытирает размазанную тушь под глазами.

– У меня забронировано, – говорю я.

– Шутишь, да? – спрашивает она, почти не поднимая головы. – Мы закрываемся. Деньги вернутся на карту в течение сорока восьми часов.

– Кто-нибудь пострадал?

– Не-а. Ни люди, ни машины. Это прямо чудо какое-то, потому что отель все еще наполовину заполнен. Многие гости запросили поздний выезд после сегодняшней траурной церемонии на кладбище. В основном труманистки, которые на самом деле редкое сборище стервозин. Спасибо репортеру британского таблоида. Он стучал в двери и помогал мне собрать всех внизу во время торнадо. На мои просьбы не обратили бы внимания, а вот к его акценту прислушались. Будто их спасал сам принц Гарри или Идрис Эльба[67].

– Я слышала про труманисток.

(И не раз троллила их в фейсбучном сообществе.)

– Труманелл – это их символ движения #MeToo, хотя на самом деле боготворить следует Одетту.

– Ты была с ней знакома?

– Она помогла мне пару раз в детстве. Тут большинство копов – полный отстой. А Одетта – нет.

– Хреново, что прошло пять лет, а у них так и не появилось ни единой зацепки, – забрасываю я удочку. – Они хоть чуть-чуть приблизились к разгадке того, что с ней случилось?

– Слушай, я сегодня уже по горло сыта репортерами.

– Я не репортер, – парирую я. – Посоветуй, где можно остановиться?

В ответ на мой весьма обиженный тон выражение лица девушки смягчается.

– Все три местных отеля стоят рядом на этой стороне шоссе по идиотскому распоряжению городской администрации, – поясняет она. – Нас всех приложило, и мы закрываемся. Я сегодня всех отправляла в гостиницу «У Марджери» в городе, но там уже все забито, а Марджери злится, что я даю ее номер телефона, только чтобы от меня отвяли. Ее упрашивают пустить хоть на крыльцо за триста баксов. А многие туристы напились. Потому что с кладбища отправились в бар.

– А ближайший отель в соседнем городе?

– Я видела в «Твиттере», что многие въезды и выезды перекрыты. Куча аварий. Идиоты, как обычно, вставали под эстакадами. Много машин побило. Эвакуаторы и полицейские машины постоянно туда-сюда ездят. – Моя собеседница разражается рыданиями. – Никогда, наверное, этот ураган не забуду. Никто не говорил, что снаружи животные так будут орать от ужаса. Тетка вдвое старше меня, которая пряталась со мной под этой стойкой, натурально звала маму. Надеюсь, мою дочку в детском саду тоже кто-то успокаивал, как я ту тетку.

– С малышкой все хорошо? – Я подхожу поближе к стойке. Больше эмпатии.

Перед компьютером у девушки выстроились в ряд миниатюрные бутылочки с алкоголем. Половина без крышечек и пустые.

– Да, слава богу. Бывший забрал прямо перед тем, как все случилось. Компенсировал, так сказать, десятимесячный долг по алиментам. Мне очень нужна эта работа, а парни с крыши говорят, надо пять месяцев, чтобы все тут починить и снова открыться. Мне только что зарплату подняли и повышение дали, потому что отзывы про меня пишут очень хорошие. Вот, на бейджике «Менеджер по работе с гостями». Не каждому такую должность дают. «Лучший отель на родине Труманелл, штат Техас». Это я такой слоган на наш сайт придумала.

– Да, это все так некстати, – сочувствую я. – Отзывы почитаю.

– Вот, возьми бутылочку текилы. Даже две. Меня зовут Лорин, с «н» на конце, а то иногда путают и пишут «Лора» или «Лори».

– Думаю, что ты сегодня проявила настоящее геройство, Лорин, – говорю я после некоторого замешательства.

Она сдерживает всхлип.

– Наверное, да. Многие постояльцы просто взбесились, когда поняли, что живы-здоровы. Будто обиделись, что им причинили столько неудобств, а никакой катастрофы не случилось. Босс мой на Гавайях. Коп заезжал только один, видит, я справляюсь, ну и рванул дальше. – Ее взгляд неожиданно становится пристальным и останавливается на моем лице.

А мне в таком уставшем состоянии хватает и этого. Мгновенно накатывает паника. В искусственный глаз попала тушь с ресниц или прилипла грязь из подземелья? Дул такой сильный ветер. Мусор летит в глаза, а я не чувствую. Приходится часто смотреться в зеркало. Банни говорит, что надо избавиться от этой привычки, а то будут думать, что я занимаюсь самолюбованием.

«Ты что, не чувствуешь?» – спрашивают окружающие с таким удивлением, будто у меня в животе торчит кинжал. И я начинаю бояться, что они заметят малюсенький шрамик и то, что одно веко опущено чуть больше, а глаз запаздывает. Кто-то слишком громко скажет, мол, глаз у девушки странный, и отец меня найдет. Может, и на родине Труманелл, в штате Техас.

Мне стоит огромных усилий не коситься в маленькое зеркальце Лорин.

– Ты симпатичная. И сережки мне твои очень нравятся.

Не глаза. Лорин смотрит на мои уши.

– Обычно я не такая размазня, – продолжает она. – Что касается твоего вопроса, ставят по-прежнему на Уайатта Брэнсона. Мужики перестали его доставать после того, как он установил надежную растяжку по периметру. Местные женщины его любят. Для них Уайатт Брэнсон – техасский Идрис Эльба, только белый и с южным выговором.

Прикидываю, расистская это шутка или нет. Решаю, что нет, но спрашивать в «Твиттере» не рискнула бы.

Лорин протягивает мне свою визитку. Я ей – двадцатидолларовую купюру.

– Спасибо за информацию, – говорю я. – Ты мне очень помогла.

Лишних денег у меня нет. Теперь вот новые кроссовки нужны. Но самой мне давали двадцатидолларовые купюры, когда я была на мели. Еще мне надо реабилитироваться за свое желание пустить кровь Уайатту Брэнсону. Что, если он снова спас мне жизнь?

Наверное, это какая-то шестая стадия.

Я толкаю дверь; один из рабочих на крыше выдает гневную тираду на испанском. Узнаю несколько слов, которые немексиканцам лучше не употреблять.

Проверяю в зеркале заднего вида, нет ли в глазу чего-нибудь инородного, и выезжаю на дорогу, чувствуя себя как никогда одинокой. В моем мире хуже одиночества только полная слепота.

Откручиваю крышечку одной из мини-бутылок текилы и залпом выпиваю. Тетка бы мной гордилась. Внутри жжет, будто горящую спичку проглотила.

Смотрю по сторонам, налево – дважды и медленно выезжаю.

Не хочу туда возвращаться. Но тем не менее поворачиваю направо.

47

Если меня поймают, я не смогу объяснить, что я тут делаю.

Эта мысль крутится в голове, пока я во второй раз за десять часов вожусь с замком на двери Синего дома. Влево, вправо, влево. Глаз непрерывно оценивает обстановку. В окнах дома через дорогу нет ни света, ни движения.

Синий дом, похоже, пережил ураган без особых потерь. На лужайке перед домом валяются несколько тонких веток, а флаг Техаса над крыльцом обмотался вокруг флагштока. Мучительно хочется подойти и расправить его. Если бы не фонарь на крыльце, так бы и сделала.

Каждый знакомый мне житель Оклахомы и Техаса, даже если сам он человек так себе, почувствует то же самое при виде флага, подвергшегося такому непочтительному отношению.

Главное, что говорит этот флаг о Синем доме: кто-то неравнодушный заботится о том, чтобы он подсвечивался ночью за счет таймера. А значит, заночевать в доме – действительно дурацкая идея. Что ж, увидим.

Я старалась проявлять осторожность. Машину оставила за шесть кварталов отсюда, переложила кое-что из небольшой дорожной сумки в рюкзак. Скрючилась на заднем сиденье, переоделась в сухое (белый топ, синие штаны с желтой мультяшной птичкой), рассудив, что в таком наряде одинаково удобно и спать, и удирать.

Светлая одежда точно привлекает меньше внимания, чем темная, особенно ночью в жилом районе. Главное, всегда выглядеть обычно.

Замок щелкает.

Едва сбросив рюкзак с плеча, чувствую, что вот-вот отключусь. Голова идет кругом, во рту сухость и жжение – все признаки того, что я могу потерять сознание. Последнее, что я ела, – четыре мармеладных червячка. Шарю по кухонным шкафам. Улов так себе: пачка крекеров и банка консервированной фасоли со свининой – срок годности истек полгода назад. Запихиваю в рот десяток крекеров, и сразу становится лучше.

Фасоль в микроволновке не грею – боюсь шуметь. Вздрагиваю от узкой полоски света из холодильника, когда лезу туда за пивом.

С усилием глотаю слипшуюся фасоль, глядя прямо на корешок «Бетти Крокер», угадывающийся в полутьме.

Курица с клецками. Так и помню фото из книжки: вязкая неаппетитная масса, снятая в доинстаграмном мире. Но у мамы получалось вкусно. Я даже помню номер страницы. Девяносто пять. Список ингредиентов: смесь для выпечки, куриный бульон с грибами, стакан замороженного горошка и моркови. Мама разрешила мне вычеркнуть черным маркером сельдерей. Рядом с рецептом было написано ее неразборчивым торопливым почерком: «Вкуснее с четвертью чайной ложки чесночной соли».

После половины банки с фасолью, запитой пивом, голова начинает более-менее соображать.

Уничтожаю следы своей трапезы. Вымытую ложку засовываю обратно в ящик. Ополаскиваю банки из-под фасоли и пива и убираю их в рюкзак. Все это проделывается при скудном лунном свете, просачивающемся сквозь «ананасовую» занавеску.

Меня беспокоит вопрос, где спать. Я размышляла над этим всю дорогу от отеля. На кровати Одетты как-то неправильно. Жутковато. Диван в гостиной стоит на открытом месте. Иду в спальню и открываю кладовку. Осматриваю ее с фонариком от телефона. Та же форма в полиэтиленовом чехле и четыре протеза.

Внутри кладовка обита ковролином, и размер приличный – можно поспать, свернувшись калачиком. На верхней полке – две подушки и стопка одеял. Одетта будто снова говорит: «Добро пожаловать!»

Двигаю полицейскую форму к остальной одежде, так чтобы ее не было видно. Осматриваю протезы. Два из них – металлические, со ступней внизу, очень похожие на тот, что она носила, возможно старые, с которыми не смогла расстаться.

Третий – не протез, а очень реалистичный индивидуальный чехол, имитирующий кожу, который надевался поверх протеза в особых случаях. Прямо голливудский реквизит. Настоящее произведение искусства. Беру его в руки и внимательно осматриваю: ногти, накрашенные лаком, чуть более розовая ступня, голубоватые вены, слегка выпирающая икроножная мышца, должно быть полностью имитирующая такую же на здоровой ноге.

Последний протез – беговой, обтекаемой формы. Сразу вспоминается реклама «Найк» с Оскаром Писториусом, снятая до того, как он застрелил свою девушку, после чего его больше не звали сниматься в рекламе.

Он мчался на таких протезах со сверхъестественной скоростью. Его слова звучали как вызов: «Мне говорили, что я никогда не смогу ходить… бегать наперегонки с другими детьми… что безногий человек не способен бегать… что теперь скажете?»

Что теперь скажешь?

Протезы, составленные в ряд, будто задают мне этот же вопрос.

Спать с ними рядом – совсем не то, что с котом, но убирать их было бы невежливо.

Делаю подстилку из одеял и оставляю дверцу приоткрытой, чтобы поступал воздух. Кладу голову на подушку и поджимаю ноги, чтобы случайно не пнуть протезы. Десять минут. Двадцать. Ворочаюсь с боку на бок. Снова и снова. При малейшем шуме думаю, что это, наверное, отец. С десятилетнего возраста я воспринимаю все звуки в ночи как послание от него.

Нет, меня беспокоит что-то другое.

Выбираюсь из кладовки и иду в носках в коридор. На ощупь выключаю свет на крыльце.

Открываю дверь. Разворачиваю флаг.

Снова включаю свет на крыльце.

Показываю средний палец старику с портрета.

Засыпаю, едва моя голова касается подушки.

– No quiero entrar el armario con las piernas.

Не полезу в кладовку к этим «ногам».

Испанский я знаю хорошо, но сны на нем мне еще не снились.

– Creo que Señor Finn estaba aquí.

Похоже, мистер Финн тут был недавно.

Резко открываю глаза. Это не сон. Кто-то разговаривает прямо в нескольких шагах от дверцы. Открывается окно. Включается пылесос, наверное в гостиной.

Мгновенно вспоминаются навыки, приобретенные в приюте.

Alguien viene!

«Кто-то идет!» – обычно шипела нам десятилетняя Люси Альварес – самая младшая воспитанница приюта, чья кровать стояла ближе всех к двери, и мы лихорадочно прятали всю «запрещенку».

Здесь «запрещенка» – я.

Хватаю с пола телефон. Засовываю рюкзак в угол с сумками, а сама залезаю за одежду на вешалках. Встаю так, чтобы мои ноги оказались между парами обуви. Нет времени собирать одеяла с подушками и складывать их обратно на полку.

Остается надеяться, что никто действительно не полезет в кладовку, где стоят эти «ноги».

Банка пива. Видимо, горничная или одна из горничных заметила пропажу. И теперь они думают, что приезжал муж Одетты.

Пылесос выключается. Снова слышится испанская речь, на этот раз, к моему облегчению, неразборчиво, потому что говорят в другой комнате. Так что дверца распахивается, когда я этого совсем не ожидаю.

Наступает пауза. Я стою, затаив дыхание, а кто-то в проеме рассматривает мою лежанку. Или ноги. Или рюкзак. А может быть, все подряд. Не знаю, насколько внимателен этот человек, а сама я вижу лишь темно-синее кружево на одном из Одеттиных платьев в длине ультрамини. Для меня было бы лучше, если бы Одетта одевалась чуть менее смело.

– Ven acá!

Иди сюда!

Зовет напарницу.

Что делать? Схватить рюкзак и бежать? Бегаю я быстро – как-никак замыкала эстафету 4 × 400 на региональных соревнованиях. Возможно, успею пробежать шесть кварталов до приезда полиции. Но я медлю.

– Muy triste, – тихо говорит женский голос. – El señor Finn estaba durmiendo aquí. Lo dejaré solo.

Как печально. Мистер Финн спал тут. Не буду ничего трогать.

– Si, déjalo.

Да, лучше не трогай.

Дверца захлопывается, снова погружая кладовку в темноту. Меня переполняет благодарность. В первую очередь Люси Альварес, которая прочитала мне вслух всю книгу «Гарри Поттер и философский камень» на испанском, лежа в своей кровати у двери (и научила меня настоящим мексиканским ругательствам, из которых мне лучше всего запомнилось самое грубое). А еще – горничным, которые оказались такими добрыми и человечными, а могли бы с ворчанием складывать и запихивать одеяла и подушки на полки, услышать мое дыхание, задеть мою руку, заметить еще чьи-то ноги, кроме протезов.

Я прячусь за синим кружевом еще около двух часов, пока наконец не щелкает дверной замок.

Ищу в рюкзаке косметичку и зубную щетку, размышляя, что это небольшое происшествие – к лучшему.

Теперь горничные не придут по меньшей мере неделю. Может, и получится поночевать здесь еще так же осторожно. Тихонько открываю дверцу. Еще всего-то 8:32 утра.

Одеттино белое пуховое одеяло с виду совсем не жуткое, а похоже на зефирное облако.

Прилягу на минутку.

Анжелика Одетта Данн.

Я просыпаюсь оттого, что кто-то произносит мое имя. Какой-то человек склонился над кроватью и зачитывает вслух информацию с моих водительских прав.

«Мистер Финн aquí»[68], – думаю я, почему-то наполовину на испанском.

Вторая мысль: «Он забрал рюкзак, который лежал у меня в ногах. А там весь набор предметов первой необходимости: карта, телефон, ключи, старый искусственный глаз и деньги».

Трудно сосредоточиться, когда над тобой нависает незнакомец. Сердце бешено колотится. Прижимаю большие пальцы к основаниям средних, как учила Банни.

– Итак, Анжелика Одетта Данн, – продолжает незнакомец. – Что ты делаешь в моей постели? И что это за манипуляции? Держи руки так, чтобы я их видел.

– Мудры из йоги, – с трудом выдавливаю я. – Перезагружаюсь. Хорошо помогает. От приступа паники. Правда. Расслабляет сердечный нерв.

– Чушь собачья.

– Я все объясню. Можно рюкзак? Куда вы его дели?

– Сначала объясни.

Приподнимаюсь и оглядываю комнату в поисках рюкзака. Его нигде нет. Это очень, очень нехорошо.

– Я приехала на вчерашнюю траурную церемонию. – Мой оклахомский говор вылез из норы. – Отели в городе закрыты. Мне жаль. Я не должна была находиться в постели Одетты. Это неправильно.

Сидя хозяина видно гораздо лучше. Не такой уж плечистый. Но высокий, как на фото на комоде, где он почти на голову выше Одетты. Только вместо футболки с эмблемой Национального парка – рубашка с голубым воротничком и галстук. Очки в ретростиле, не солнцезащитные, обычные. Вместо улыбки – явная, неприкрытая злость.

– Так ты из группы поклонниц? – спрашивает он. – Фанатка?

– Нет-нет. Вообще ничего общего. Я любила Одетту. Взяла второе имя в честь нее. Вы его видели на правах.

«Притормози. Найди нужный тон, и все будет хорошо», – думаю я, а вслух говорю:

– Я хочу узнать, кто убил Одетту. Я хочу… справедливости.

– Все хотят, – бормочет Финн. – Кстати, все, что ты сказала, – готовый портрет фанатика. Плюс вещи из рюкзака: карта для слежки и пушка – куда уж нагляднее. Советую поторопиться, чтобы убедить меня не сдавать тебя полиции.

– Я знала Одетту. Лично. Она мне помогла. Изменила мою жизнь. Пять лет назад. Помогла мне обрести глаз. Этот волшебный глаз. – Я лихорадочно стучу себя по лицу. Наверное, со стороны это кажется поведением сумасшедшей.

Времени на раздумья нет, и я принимаю решение. Вынимаю глаз и протягиваю его на ладони. Я не жду, что Финн до него дотронется. Но хотя бы слегка опешит и сбавит тон.

Тех, кому я показывала пустую глазницу, можно перечесть по пальцам одной руки, и только за последние сутки я это сделала дважды.

Опускаю голову, как и всегда, когда остаюсь без глаза. Финн берет меня за подбородок, заставляя поднять лицо. Сдерживаю порыв отстраниться.

Я знаю, на что он смотрит. На глаз как у зомби. Мое самое уязвимое место.

Стыд, неуверенность, тревога, тошнота. Черт, опять все те же ощущения, а я каждый раз надеюсь, что их не будет.

– Трюк впечатляющий, но он не снимает с тебя ответственности за преступление, – говорит Финн, отпуская мой подбородок. – И ничего не доказывает. Верни глаз на место и вставай.

Я так огорчу Банни, если придется вызволять меня из тюрьмы.

Преступление. Я лишусь стипендии? Потеряю ее саму?

На помощь приходит Одетта.

– У меня все же есть кое-какое доказательство, – заявляю я.

48

Нежная, стойкая, сильная, находчивая, добрая, чуткая.

Финн снова читает вслух, на этот раз сидя за кухонным столом. Между нами – мой рюкзак. Финн поглаживает затертый бумажный листок. Мы с Одеттой столько раз складывали и разворачивали письмо, что сгибы истончились и просвечивают. Уголок заклеен, потому что листок однажды вырвали у меня из рук. В одном месте бумага слегка покоробилась, и я всегда представляю, что там было пятно от слез Одетты.

– Это подарок Одетты, – говорю я умоляющим голосом. – Слова написал ее отец, чтобы напомнить ей, какая она.

– Я прекрасно знаю, что это. Она всегда носила это письмо с собой. Называла своим талисманом. Относилась к нему суеверно. Одетта помогла многим девушкам. Но ты, должно быть, значила для нее нечто большее, раз она подарила письмо тебе.

Слова великодушные. Но я не вполне им верю. Возмущен, что ее талисман был у меня, когда она умерла? Подозревает, что письмо отдано не по доброй воле? Чувствую, что его надо убедить.

– Она отдала мне его в день исчезновения, – шепчу я. – Может, в свой последний день на земле. Я не могу этого забыть. Она будто знала, что с ней что-то случится. Я все время пытаюсь вспомнить каждое ее слово. Клянусь, что я не украла письмо.

– Не это меня беспокоит, – сухо отвечает Финн. – Этот клочок бумаги ценен только как подарок. Какой у тебя на самом деле план, Анжелика?

Встретиться с каждым из списка подозреваемых. И ты в нем. Вот мой план.

– Хотела сама побывать в городе, – медленно отвечаю я. – Как будто это мой долг перед Одеттой. Возможно, что-то узнать. Удивить кого-нибудь. – Я улыбаюсь своей самой искренней оклахомской улыбкой.

Финн на это не покупается.

– Ты совсем недавно официально стала взрослой. Я намного тебя старше, и я адвокат. Так что поверь мне, намерение «кого-то удивить» – отличный путь к неприятностям. Я ценю твою мотивацию, твою преданность памяти моей жены, но самый лучший способ почтить ее память – продолжать жить. Поезжай домой. Вот чего она бы хотела. – Он двигает письмо обратно мне по столу.

Я не беру его. Сдерживаю злость, не только на Финна, но на всех взрослых, кто связан с этим делом и не почесался найти ответ. Одетта с таким же успехом может быть похоронена под тяжеленной скалой на невидимой планете в другой галактике, а Труманелл – еще за миллион световых лет от нее.

– Я чувствую себя взрослой с тех пор, как себя помню, – говорю я дрожащим голосом. – То, что мы с ней встретились, – это судьба. Одетта говорила, что она так думает. Чтобы спасти меня. А я думаю, она ошиблась. Это я должна была спасти ее.

Финн долго молчит. Потом стучит пальцем по письму:

– Не хватает слова, подходящего вам обеим. Упрямая. Упрямство ее и убило. – Он не говорит «сумасшедшая», хотя я чуть не подписала это слово сама.

Финн смотрит мне в лицо, будто в нем нет изъяна, не пытается отвести взгляд. Так же, наверное, он смотрел на Одетту в первый раз, потому что иначе она бы не вышла за него замуж.

– Она была такой умной и такой глупой, – тихо говорит он, часто моргая.

Этот взрослый мужчина либо сдерживается, чтобы не расплакаться передо мной, либо прекрасный актер.

Затем он властно кладет руку на лямку рюкзака:

– Разрешение на оружие есть?

Я киваю:

– В машине лежит.

– В твоих правах написано, что тебе восемнадцать. В этом возрасте можно легально купить пистолет в Техасе только с рук. Так?

Снова киваю. Снова лгу. Хочу, чтобы он убрал руку с рюкзака. Я не признаю́сь, что взяла пистолет из ящика с инструментами в гараже, где Банни его хранила. Что полгода тренировалась стрелять по банкам кока-колы, но все еще иногда промахиваюсь. На самом деле не иногда.

– Вот как поступим, – говорит Финн. – Используем друг друга. Я разрешу тебе остаться здесь на несколько дней. В ответ ты разберешь шкафы и комоды. Упакуешь вещи в коробки, чтобы отдать на благотворительность. Или выкинешь. Может, так у нас обоих в жизни что-то сдвинется.

– А сами не будете разбирать? – выпаливаю я. – Не боитесь, что я что-нибудь украду? Выкину важное? Не хотите узнать больше обо мне? Осенью я уезжаю учиться на биохим в Университет Техаса. Умею ругаться на испанском. Чемпионка Техаса по математике. Что еще вам рассказать?

Опять болтаю лишнее.

– Как тебе памятник? – неожиданно спрашивает Финн.

– На кладбище? Помесь вампира с королевой Елизаветой.

Финн смеется:

– Понятно, почему ты понравилась Одетте. Она тоже была девушкой с характером. Я всегда терпеть не мог этот дом. Хочу все отсюда выбросить. Что касается тебя, я знаю номер твоих прав и наведу справки сам. Нарушить твое личное пространство кажется справедливой платой за то, что ты проникла в мое. И для ясности: я здесь больше не живу. Но думаю, ты и так это знаешь. И еще много чего.

Это правда. Я знаю, что он хранит новую зубную щетку и обручальное кольцо в шкафчике с аптечкой, а его пистолет совсем недавно лежал в сливном бачке, что очень несерьезно для человека, называющего себя мужем Одетты. Причем пистолет, возможно, тот же, который я только что заметила за ремнем его брюк на спине, на случай если буду представлять угрозу.

Знаю, что по меньшей мере один таблоид написал, мол, его фешенебельная квартира в Далласе получена на страховку Одетты, и еще в газетах приводились якобы слова владельцев баров на Гринвилль-авеню о том, что у него проблемы с алкоголем.

Еще мне известно, что у него на тумбочке лежит первое издание «Гекльберри Финна» с автографом «Сэмюэль Клеменс» и старой открыткой на день рождения от Одетты в середине книги. И эту книгу я ему выбросить не позволю.

Финн встает и смотрит на свои часы:

– У меня встреча через десять минут, буду на связи. – Он уже стоит у кухонной двери. – Где ты научилась вскрывать замки?

– Дерьмовый замок, – отвечаю я. – Третьеклассник вскроет. И еще кое-что. Маленькое одолжение, просить о котором я не имею права, учитывая обстоятельства. Кроме вас, никто не знает, что я здесь. Пожалуйста, не говорите никому, ладно? Даже… Мэгги.

– Ты знаешь Мэгги? Кузину Одетты? – удивляется Финн.

– Одетта отвезла меня к ней домой… после того, как меня нашли. Всего на пару дней. Я собираюсь повидаться с ней до отъезда. И с Лолой. Просто не прямо сейчас.

– Мэгги с мужем никогда не упоминали тебя.

– Я написала ей из приюта и попросила держать все в тайне. Есть веская причина. Личная. Там все вышло из-под контроля… когда пропала Одетта. Мэгги чувствовала себя виноватой за то, что сдала меня соцработнику. В опеку. Очень виноватой. Лола плакала.

Я не упоминаю ни Уайатта Брэнсона, ни поле одуванчиков.

Не объясняю, что мой отец – убийца. Финн скоро сам это выяснит. Он же адвокат. И знает номер моих водительских прав.

– Боишься чего-то, о чем мне не рассказала? – тихо спрашивает он.

Передумываю врать.

– Может быть, – говорю я. – Да. Всегда боялась. Просто не могу об этом говорить.

– Я не скажу никому, что ты здесь, если не сделаешь ничего, что потребует моего профессионального вмешательства. Договорились? – спрашивает Финн после некоторого раздумья.

– Если соседи увидят и спросят, почему я здесь?

– Скажи, что сняла у меня дом на ай-р-би-эн-би. И чтобы позвонили мне.

– Спасибо.

– Не разочаровывай меня. Пустые коробки в гараже. Ключи от дома приклеены скотчем к ящику со столовым серебром. – Он пишет несколько номеров на меловой доске под рисунком человечка. – Мой сотовый. Звони. Насчет дома. Любого шума ночью.

Запираю кухонную дверь за Финном. Он притягательный и привлекательный, как Уайатт Брэнсон, просто совсем по-другому. Банни бы назвала его афродитом, имея в виду слово «эрудит». Теперь понятно, почему все таблоиды утверждали, что Одетта разрывалась между мужем и старым бойфрендом.

Меня охватывает чувство, похожее на радость. У меня есть законное место для ночлега. И официальное разрешение просмотреть вещи Одетты.

Второй день, а дела продвигаются.

Я определенно не даю покоя людям в моем списке.

За окном ревет мотор. Перегнувшись через раковину, выглядываю из-за «ананасовой» занавески. Синий кабриолет с откидным верхом. Кремовая кожаная обивка. Финн уверенно выезжает задним ходом, как человек, который не сомневается в себе, что бы ни крутил: руль машины или рулетку.

Радость утихает. Должна быть еще какая-то причина, почему Финн разрешает незнакомой девчонке остаться в своем доме. Может, как раз хочет, чтобы обо мне никто не знал, а я была под его контролем там, где меня можно найти.

49

Я сижу высоко на дубе над местом, помеченном на карте Трудетты как точка номер 7, «Место изнасилования». Выпускаю дым от травки в маленький треугольничек голубого неба в прогале листьев.

Здесь Труманелл Брэнсон остановила насильника и стала народной героиней. Никакой опознавательной таблички нет, про ориентир на карте смутно сказано: «Первое высокое дерево в начале прогулочной тропы Индиан-трейл к востоку от парковки; указателя нет согласно постановлению городского совета».

Прикидываю, что преступление шестнадцатилетней давности происходило либо на клочке земли под этим гигантским дубом, либо же подо мной – самое популярное место свиданий в парке. Возможно, и то и другое.

Отсюда прекрасно видно дешевые засохшие цветы все еще в целлофане, несколько пустых бутылок из-под вина, две голубые упаковки от презервативов и что-то белое и кружевное, что так и не надели обратно. Снова затягиваюсь и прибавляю громкость в наушниках, так что они почти вибрируют от протяжного южного напева Алана Джексона[69]. Хочу не только проникнуться духом этого парка, но и лучше понимать психологическую атмосферу.

Хочу закопаться в легенду о Труманелл, Одетте и этом городе, не имеющем иного смысла существования, кроме как ждать. Хочу вглядываться в озеро, которое выглядит намного темнее и безобразнее, чем в моих снах, так что, может, это и не оно.

Несколько недель назад я начала составлять таблицу с именами людей, причастных к этому делу. Коп из меня вышел бы так себе. Я сдалась на семьдесят третьей строке. Казалось, что, если продолжить, персонажей наберется не меньше, чем у Стивена Кинга в «Противостоянии».

Например, парень-насильник, которого Труманелл побила под этим деревом. Гниющий в тюрьме Фред Ли Типпен, возможно, решил подослать кого-то расправиться с Труманелл. Ведь это с ее подачи заговорили все остальные его жертвы – жительницы города. Однако поговорить с Фредом я не могу, потому что две недели назад его вновь отправили в Хантсвилл за изнасилование женщины на заднем ряду пустого кинотеатра во время сеанса «Звездных войн».

По пути сюда я все равно проехала мимо его дома. В детском бассейне во дворе играл голенький малыш, совершенно без присмотра. Я вытащила его из воды и постучала в дверь. Мать сделала вид, что она в шоке, – мол, не знала, как ребенок оказался во дворе совсем один. Но я-то знаю правду. Привела немало заблудившихся малышей к воротам трейлерного парка.

Или девушка, которую Труманелл здесь спасла. Элайза Манчестер. Сейчас тридцатиоднолетняя мать двоих детей. Она познакомилась с мужем в юридическом институте. Дочь назвала Нелл, а сына Труман. На фотографии из блога Трудетты она в розовой пушистой шляпе, которую связала сама. Мол, это тебе, Труманелл. Ты по-прежнему спасаешь мир. Снова затягиваюсь.

Девушка по имени Лиззи, «двойник» Труманелл. Она где-то скрывается после того, как написала дешевый бестселлер под названием «Моя сестра Труманелл». Как только книга вышла весной, в Сеть просочился результат ДНК-теста, показавшего, что Элизабет «Лиззи» Рэймонд со стопроцентной вероятностью не является биологической дочерью Фрэнка Брэнсона. Но мать все эти годы внушала ей обратное. Эти люди не в себе. Весь город не в себе.

Делаю последнюю затяжку. Отправляю дым в небо.

На озере только я и два мускулистых парня с удочками, которые проводили меня более чем любопытными взглядами, когда я прошлепала по грязи к дубу.

Я отшила их взглядом: «Лучше не подходи». Пистолет остался за пачкой крекеров в Синем доме, но с собой у меня острый нож. Я тренировалась с ним на старом боксерском манекене, который повесила на дерево за домом Банни.

Не коли, полосни. Это выражение у нас с Мэри было вместо «спокойной ночи» и «пока» и «я люблю тебя» в приюте. На самом деле у нас был только пластмассовый белый ножик, которым мы намазывали арахисовую пасту на крекеры. Но девчонки к нам не лезли на всякий случай.

Чем сильнее кайф, тем больше озеро притягивает меня, как гигантский магнит.

Еще ужасно хочется куриного супа с клецками.

Парни скинули рубашки, чтобы показать, какие они мачо, то есть симпатичные в духе Мэттью Макконахи[70], перешли в лодку и теперь стоят в ней возле берега, покачиваясь. На одной из удочек бьется рыба, сверкая и болтаясь из стороны в сторону, словно взбесившийся серебряный маятник.

Почему мужчинам обязательно нужно убивать прекрасное?

Оглядываюсь – нет ли поблизости отца – и осторожно спускаюсь с дерева.

Лучший способ показать, что ты свой, – вести себя соответствующим образом. Так что я подруливаю на белом арендованном «хёндай» прямо к Синему дому.

Машу соседке, которая, стоя на коленях, сажает красные петуньи, качу по гравию светло-оранжевый чемоданчик с эмблемой техасской команды «Лонгхорн» – его мне подарила Банни на окончание школы – и вставляю ключ в замок боковой двери.

Впускаю солнце, раздвинув «ананасовые» занавески, и разгружаю продукты. Кока-кола, сырные палочки, протеиновые батончики, два вида чипсов, кислые мармеладки, замороженные яичные рулетики, соусы: сырный и сальсу, банка куриного бульона с грибами, смесь для выпечки, пачка моркови, горошек, куриные грудки, молоко, чесночная соль. Я нашла все ингредиенты для куриного супа с клецками, катая тележку по магазину и на ходу уплетая бургер.

Затем я готовлю ванну, что люблю даже больше, чем громко болеть за участников «Колеса Фортуны» с Банни и врубать Эми Уайнхаус на полную мощность.

Расставляю косметику на раковине, кладу зубную щетку с пастой на белую салфетку, убираю шампунь и кондиционер в душ и вешаю полотенце.

Раскладывание вещей в ванной успокаивает. Скорее всего, потому, что я прожила целый год с шайкой девчонок, у которых была одна цель: стащить у меня всю помаду и все до единого тампоны.

В день переезда к Банни я проторчала в ванной так долго, заряжаясь радостью по методу Мари Кондо[71], что Банни думала, я сбежала через окно.

А вот глазные протезы со мной двадцать четыре на семь. У меня их два: тот, что сейчас на месте, – зеленый с золотистыми вкраплениями и запасной – тускло-карий, который я сочетаю с такой же контактной линзой без диоптрий в здоровом глазу. Банни спросила, что я хочу на шестнадцатилетие, и я пожелала «менять цвет глаз на обычный». Она не спрашивала зачем – и так знала.

Банни уверяла, что беспокоиться не стоит – отец меня не найдет, ведь он ищет девушку с одним зеленым глазом, а мой искусственный глаз не отличишь от настоящего. Я тоже не хотела, чтобы она беспокоилась, поэтому не сказала ей, что мой здоровый глаз совершенно неотличим по цвету от отцовых глаз, а он видит их в зеркале каждый день. Вот в чем проблема.

Тогда я в четвертый раз побывала у глазного протезиста. Оказалось, что его клиника, куда Одетта меня возила, – всего в сорока минутах езды от дома Банни. Будто об этом заранее позаботился сам Господь.

Протезист тоже никогда не употребляет слова «зачем». Только «что» и «пожалуйста». Что я чувствую с новым протезом? Что нарисовать в уголке на этот раз? Что, по моему мнению, случилось с Одеттой? Что за ужас творится!

Пожалуйста, не забывай, что нельзя рисковать здоровым глазом.

Я ставлю чемодан на старый сундук у изножья кровати. Белое одеяло-облачко снова манит прилечь.

Но надо поработать. Не хочу разочаровать Финна, если он зайдет еще и утром. Не хочу, чтобы меня выгнали за то, что я не выполнила уговор.

И в этом доме точно что-то есть. Я это чувствую, и вовсе не потому, что все еще под кайфом.

Беру из кухни колу и протеиновый батончик, а из гаража – две большие картонные коробки и несколько мешков для мусора.

Сегодня старик на портрете особенно угрюм. Переворачиваю его лицом к стене и начинаю со шкафа в прихожей.

Спустя двадцать минут решаю, что легче провести ночь в камере, чем разобрать этот шкаф. Мне даже начинает казаться, что, как только мне удается освободить часть пространства, невидимый человечек через стенку подкидывает очередную порцию вещей.

– Да хватит уже! – ору я, выуживая из шкафа полбутылки с мочой койота для отпугивания оленей.

Складываю старые комплекты полицейской формы и шерстяные пальто в коробки и мусорные мешки, при этом тщательно выворачиваю каждый карман и пересматриваю старые чеки и мятные конфеты. Сортирую мелочь. Составляю список на случай, если Финн все же решит посмотреть, что именно он отдает на благотворительность.

Четыре зонта, пневмопистолет, мультиварка и старая репродукция «Тайной вечери» да Винчи в раме. Рассматриваю картину несколько минут, прежде чем завернуть ее в газету. Мне она всегда казалась чересчур пафосной. Лучше версия Сальвадора Дали, где апостолы прячут лица, а над столом парит полупрозрачный торс Иисуса. Собственно, эта картина больше всего мне и запомнилась из поездки в старших классах в Вашингтон, округ Колумбия. Я тогда первый раз попала куда-то, где не проглатывают слова, как у нас.

Еще в шкафу нашлись: раздавленная коробка для рубашек с изображением уродливого Санты, четыре крупные дешевые вазы, в которых наверняка стояли цветы на похоронах, два алабамских номерных знака, куча пулек для пневматики, высыпавшихся из коробки. И «винегрет» из всякой всячины, какую обычно наклеивают в альбомы: письма, фотографии, медаль, детские рисунки с неровно выведенной подписью «Одетта». Делаю отдельную стопку из всего бумажного и связанного с воспоминаниями.

Внимательно все читаю и почтительно рассматриваю каждую фотографию. Одетта со здоровыми красивыми ногами. Одетта держит за руку девочку, похожую на юную Мэгги.

Семейное фото с пикника, празднования Рождества, дня рождения. Фотографии, на которых совершают обряд очищения в озере или в реке, напомнили мне о доме. Речка, что протекала рядом с трейлерным парком в Оклахоме, была грязным-грязна от смытых людских грехов.

В конце концов поступаю безжалостно, как и просил Финн. Медаль кладу на столик в прихожей, а все фотокарточки и письма отправляю в мусорные мешки. Заталкиваю коробки и мешки в угол гостиной с ощущением, что потратила впустую целых три часа второго дня. Медяки из всех карманов временно оставляю на журнальном столике.

Это определенно не то, ради чего я здесь. Финн хочет меня отвлечь. Теперь я в этом уверена. Он точно знает, что все, что находится в этом доме, – безобидно и не указывает ни на что.

Показываю средний палец старику на стене, подразумевая и Финна тоже.

Только что из душа, еще с мокрыми волосами, я лежу на «облачке», смотрю на крутящиеся лопасти потолочного вентилятора и ем картофельные чипсы из пачки. Пытаюсь собраться с силами, чтобы приготовить куриный суп с клецками, которого хватит на оставшуюся неделю.

Вентилятор крутится, а я все больше и больше злюсь на Расти, Финна и Уайатта.

Все они утверждают, что любили Одетту. И чем они занимались последние пять лет? Пили? Ныли? Горевали? Может, участки минировали? Неужели ревность мешает им найти Одетту и Труманелл? У каждого есть частичка пазла, которой они не хотят делиться с остальными? Может, им встречу организовать в гостиной Одетты? Неужели нельзя вести себя как взрослые люди?

Тянусь за телефоном, чтобы поискать рецепт супа с клецками. Трудно ли его варить? В шесть лет казалось, что да, невероятно сложно, но это было задолго до того, как Банни научила меня готовить мексиканские пирожки со свининой, завернутые в кукурузные листья, по рецепту ее бабушки. Так там процесс занимал два дня.

Телефон разряжен.

Слезаю с кровати и иду на кухню за зарядником. Может, заодно захватить поваренную книгу Бетти Крокер? Я не открывала ее с тех пор, как умерла мама. Нет, это будет слишком тяжело.

Дойдя до спальни, зачем-то оборачиваюсь.

Бетти так и манит к себе.

50

Кровавый отпечаток ладони похож на немой крик. Фотография лежит в том самом разделе, где было изображено бежевое блевотное месиво под названием «куриный суп с клецками».

Меня саму сейчас стошнит. Буквы постепенно обретают резкость.

Фото с места преступления, 7 июня 2005 года, отпечаток ладони Труманелл Брэнсон, подтвержден ДНК. Входная дверь. Я видела подобные фото дома Брэнсонов, но размытые и сделанные издалека, со двора. Там отпечаток выглядел как пятно соуса, пролитого разносчиком пиццы.

Рука так дрожит, что страницу удается перелистнуть только с третьего раза. Случайно капнувшая слюна застывает крошечным пузырьком на полиэтиленовой пленке, прямо на крупном изображении комка светло-каштановых волос с какими-то блестящими вкраплениями. Фото с места преступления, 7 июня 2005 года, волосы Труманелл Брэнсон (не подтверждено), золотые блестки, кровь неустановленного происхождения, возможно менструальная. Извлечено из сливного отверстия ванны на первом этаже в доме Брэнсонов.

Еле успеваю добежать до раковины. Открываю кран и смотрю, как рвотные массы утекают в слив, отчего меня снова рвет. Яростно тру щеки и губы мокрым бумажным полотенцем, пока не начинает казаться, что кожа содрана наждачкой.

Хорошо знакомое ощущение, будто под кожу и в горло набивается зернистая пыль, вызывая те же зуд и жжение, которые прочно поселились в глазу в тот день, когда я увидела, как отец убивает маму. Зуд не проходил так долго, что врачи в конце концов сказали, мол, все это только в моей голове и никакие капли тут не помогут.

Я видела много фотографий с места преступления в доме Брэнсонов в интернете, но ни одна из них не была сделана с таким хладнокровием и не сводила Труманелл к комку волос из трубы ванны. А заодно с ней и Одетту. И маму. Фотография будто открыла в моей голове потаенную дверцу, за которой любимые лица больше не похожи на человеческие и все обращается в бессмысленный и бесцельный тлен.

Выпиваю стакан воды. Не помогает. Во рту по-прежнему саднит, будто я проглотила наждачку. Заставляю себя снова сесть за стол. Пролистываю книгу кончиками пальцев, не задерживаясь ни на одной странице.

Содержимое поваренной книги вырвано и заменено на новое. Фотографии, полицейские отчеты, геоданные, схемы. Повсюду заметки от руки и тонкие карандашные рисунки: цветы, летучие мыши, крест, профиль Труманелл с волосами, собранными в пучок. Все записи – от первой до последней – помечены датами.

Дохожу до комплекта из четырех полиэтиленовых пакетиков. Улики? Кое-как открываю каждый. Заглядываю внутрь, но содержимое не трогаю. Шпилька для волос с одним светлым волосом, щепотка травки, пригоршня блесток, цилиндрический предмет, который, к моему огромному облегчению, оказывается тюбиком губной помады, а не отрезанным пальцем.

Замираю. Отодвигаю стул. Что я творю? От чужого взгляда меня отделяют лишь тонкие «ананасовые» занавески. Как мне вообще пришло в голову изображать тут домашний уют с куриным супом и клецками? Надо же было так уторчаться, чтобы катать по дорожкам оранжевый чемодан?

Никто не должен был знать, что я здесь. Ни Финн. Ни Уайатт. Ни соседка с петуньями. Как там называлась статья в «Нью-Йорк таймс»? «Техасский городок замер в ожидании». Кто-то неожиданно въезжает в Синий дом. Такое событие ни за что не останется незамеченным, новость разлетится в мгновение ока. Убийца уж точно заинтересуется. Заявится пресса. И отец.

В голове пульсируют вопросы. Это книга Одетты? Финна? Убийцы? Свидетельство одержимости или хроники преступления? Доказательство?

Выключаю весь свет в доме, проверяю щеколды на каждом окне, опускаю шторы ниже подоконника, баррикадирую дверь коробками с хламом из шкафа, хотя снаружи дверь забита досками.

Говорю себе, что такие идиоты, как я, не заслуживают стипендии на учебу в колледже и что следовало хотя бы оставить прощальное письмо Банни под подушкой.

Труманелл, Одетта, я – все трое, погибшие непонятно ради чего, лежим в безымянных и неизвестных могилах на дне озера или в поле. Над нами проплывают рыбаки. Любители пеших походов, сами того не ведая, топают по нашим костям. И одуванчики множатся, множатся, множатся…

Мой «глаз» и «нога» Одетты – все, что останется от нас и что найдут в земле сто лет спустя.

Засовываю поваренную книгу обратно на полку, не долистав до конца. Глаз болит, видит нечетко, читать невозможно. Но образы все так же мелькают в мозгу. Шпильки и блестки. Странные каракули. Окровавленные пальцы Труманелл.

Полтора часа лежу на кровати Одетты, положив пистолет на подушку рядом с собой, и жду, когда стемнеет. Вентилятор заглох и замер, так что теперь слышен каждый звук.

Мне будто снова десять лет.

Но даже тогда я не сдавалась.

Ровно в девять вечера я захлопываю входную дверь. Грохочу чемоданом по гравию. Несколько раз мигаю фарами. «Случайно» включаю сигнализацию.

Все это проделывается в темноте: надо, чтобы соседи знали, что незнакомка уезжает на своей белой машине, но не видели моего лица.

Срываюсь с места, взвизгнув шинами. Стекла опущены, Уэйлон Дженнингс[72] включен на полную мощь.

Всем! Всем! Всем! Девчонка выехала из Синего дома.

Отъехав примерно на милю, вклиниваюсь в ряд припаркованных машин. Наверное, тут вечеринка. Семейства среднего класса, в которых есть подростки с правами; на подъездной дорожке не развернуться. Да и ладно, как раз сойдет спрятать машину.

Набираю номер, который Финн оставил на доске. Гудок. Второй.

– Телефон Финна, – говорит женский голос.

Беззаботно. Слегка надменно. Едва не кладу трубку.

– Здравствуйте, – говорю я. – А Финна можно?

Пауза.

– Его сейчас нет. Могу я чем-нибудь помочь? – говорит собеседница с упором на слове «я», будто она управляет жизнью Финна.

– Просто передайте, что звонила Энджел. – Имя я произношу томно, как его, по моему мнению, произнесла бы стриптизерша. Понятия не имею, зачем мне вдруг захотелось помучить незнакомку на другом конце провода.

– С удовольствием передам, – отвечает она, хотя вряд ли выполнит обещание.

Следом я на всякий случай обзваниваю все отели города. Везде автоответчик говорит, что отель закрыт в связи с ремонтом крыши и устранением последствий наводнения.

Подумываю о том, чтобы отправить Бетти по почте в ФБР и выдвинуться домой, где в следующем списке дел значится: «Купить простыни (наверное, голубые) на длинную односпалку себе в общежитие».

Вместо этого я бегу обратно в дом Одетты.

Меня резко будит Вилли Нельсон[73], поющий «Голубые глаза плачут под дождем».

Спросонья не могу сообразить, где я.

Полоска света под дверью. Подо мной стопка одеял.

«Ноги» Одетты.

Ах да. Снова в кладовке. Песню Вилли я поставила на звонок Финна.

– Что? – выдыхаю я в трубку.

– Ты мне звонила, – говорит Финн.

– Который час?

– Почти полночь. Что случилось? – Его голос становится нетерпеливым.

– Хотела сообщить, как идут дела. – Я откашливаюсь. Во рту по-прежнему горечь, несмотря на старые мятные леденцы из кармана пальто в шкафу. – Я упаковала вещи на благотворительность.

– Прекрасно, – равнодушно бросает Финн. – Все?

– Перебрала то, что было на кухне. Тарелки. Поваренные книги. Хотите оставить что-нибудь на память?

– Я же говорил. Все на свалку. – Ни малейшего колебания в голосе.

– Не против, если я возьму себе поваренную книгу Бетти Крокер?

– Да хоть все, что влезет в машину. Белый арендованный «хёндай».

– Откуда вы знаете, какая у меня машина? – Внутри поднимается новая волна тревоги. – Вы ведь не видели ее здесь утром.

– Я видел договор об аренде в твоем рюкзаке.

Что еще ему известно?

– Выведать сведения обо мне, пока я сплю, – аморальный поступок для адвоката.

– Ты утратила право говорить о морали, когда я нашел тебя в моей постели.

– Надеюсь, ваша подружка слышала, что вы только что сказали.

– Зачем ты звонила, Энджел?

– Это была проверка.

– Я ее прошел? – Финн явно развлекается.

– Узна́ете. – Я вешаю трубку.

51

– А Расти здесь?

Немолодая полноватая сотрудница за столом дежурного поднимает взгляд и внимательно осматривает меня с ног до головы.

Надпись на маленькой золотой табличке, еле видной из-за компьютера, гласит: «Мамаша Разрешите». Разумеется, так обращаться к ней не стоит.

Ее взгляд останавливается на моей самодельной татуировке – кривоватому сердечку на тыльной стороне ладони, возле большого пальца. Скрыть ее невозможно.

Бонни говорит, что заплатит, чтобы свести ее лазером, но где-то ходит Мэри с почти такой же. Мы с ней набили эти татуировки друг другу в ночь ее побега. Некоторым людям в разлуке нужно напоминание, что они смотрят на одну и ту же луну. Это расплывчатое голубое сердечко – наша с Мэри «луна».

– Расти в патруле, – сообщает Мамаша Разрешите. – Хотите оставить сообщение?

Не знаю, отшивает она меня или нет. Но невольно задумываюсь о том, как выгляжу. Запомнит ли она меня?

Если не брать в расчет искусственный глаз, мою внешность трудно назвать обычной: нос как у Моны Лизы или Сары Джессики Паркер, который мне же самой затрудняет обзор, большая грудь при общей худобе и длинные черные волосы, которые плохо поддаются окрашиванию, вот я их и не крашу.

Но самая большая проблема – взгляд. «Такой пристальный, что можно дырку просверлить», как говорит Банни в качестве комплимента. Сегодня я постаралась выглядеть скромнее с помощью карего глаза и такой же контактной линзы. Однако, похоже, на подозрительность Мамаши Разрешите это никак не повлияло.

– Да, конечно, – отвечаю я. – Пожалуйста, передайте Расти, что мне приснился вещий сон, где он стоял в коридоре с сотнями дверей.

– Имя назовете? – деловито спрашивает сотрудница. Наверняка это не самое странное сообщение, с которым к ней приходили. – Номер телефона?

– А когда он вернется?

– Не знаю. Девушка, вы хотите заявить о преступлении?

– Просто скажите ему про сон.

– Как пишется ваше имя?

– Не важно, – отвечаю я.

Уже у машины кто-то хватает меня за плечо.

Резко оборачиваюсь, готовая дать отпор и заорать. Не коли, полосни.

Это Кровавая Бетти меня так накрутила.

– Ого! – с тягучим выговором произносит незнакомец. Тоже полицейский, максимум лет тридцати, с невзрачным, будто слегка расплющенным лицом.

Стряхиваю его руку с плеча.

– Я тут нечаянно подслушал. – Коп машет в сторону полицейского участка. – Она малость непрошибаемая. Я напарник Расти, Габриэль. Может, я могу помочь? – Он переводит взгляд с моей груди на номерной знак машины, который я час назад замазала грязью, набранной возле мусорных баков у Синего дома.

Судя по выражению его лица, он бы хотел и меня как следует разглядеть, только голой. Восемнадцать едва исполнилось, но исполнилось же.

Как далеко в этом городишке мог учесать Расти?

– Буду очень признательна, если вы ему позвоните. – Я напяливаю улыбку участницы конкурса красоты. – Скажите, что встретили девушку, которой приснился вещий сон, где он стоял в коридоре с закрытыми дверьми. За одной была Одетта Такер, а за другой – Труманелл Брэнсон. Я просижу полчаса в кафешке через дорогу. Хотелось бы увидеться с ним, пока дьявол не прочухал, что он помер. Это ему тоже передайте.

– А ты сама, похоже, тот еще дьяволенок, – ухмыляется Габриэль и достает рацию.

– Кто ты, говоришь?

Расти Колтону потребовалось всего тринадцать минут, чтобы подрулить на патрульной машине к кафешке и скользнуть на сиденье напротив меня в красной пластмассовой будке.

Отсюда видно, как на другой стороне дороги его напарник очищает номерной знак моей машины от грязи. Говнюк. Машина арендована по фальшивому удостоверению, но это отвлечет его только ненадолго. Глупо было связываться с Расти через него.

Сосредоточься на Одетте.

– Ясновидящая, – говорю я и отпиваю очередной глоток молочного коктейля.

– Слушай, день суматошный. Давай к сути.

Бесит, что глаза Расти скрыты за солнцезащитными очками.

– Суть в том, что мы можем помочь друг другу, – заявляю я. – Раскрыть дело Одетты. Как бы пафосно это ни звучало, но она говорит со мной с того света. И помимо прочего, беспокоится, что вы украли кое-что из ее стола.

Решаю пойти чуть дальше.

– По моему ощущению, ее убил тот же человек, что и Труманелл.

Не отрывая от меня взгляда, Расти делает знак официантке, и она тут же подскакивает к нему с черной чашкой кофе, будто только этого и ждала весь день.

Напарник все еще возится с моей машиной. От этого возникает ощущение, которое я называю «приветом из приюта», – по спине бежит холодок всякий раз от запаха антибактериального мыла или при мысли, что меня вернут обратно к раскладушке и общему туалету.

Расти встает и опускает занавеску, намеренно лишая меня обзора. Потом садится обратно и сдвигает очки на макушку. Глаза у него голубые с красными прожилками.

Снова тяну коктейль через трубочку. Расти отрывисто постукивает по столу по очереди всеми четырьмя сторонами пакетика с сахаром.

Проходит пять минут, может больше. Расти теперь сидит, положив руку на спинку скамьи. Чашка почти пуста. Издалека на кладбище рыжие волосы придавали ему юношеский задор. Сейчас же передо мной умудренный жизнью человек.

Невыносимо хочется сказать что-нибудь, нарушить молчание.

– Вам неинтересно, откуда я знаю про сон с дверьми? – не выдерживаю я. – И что строчка про дьявола из песни «Трубадуров» – ваша любимая? И что вы взяли что-то из стола Одетты?

– Интересно, – протягивает он. – Весьма даже.

Провоцирует.

– А что значит седмижды семьдесят, вы разгадали? – шиплю я. – Цифры на лопате с крыльца Одетты?

Это опасная территория, и я тут же жалею об этих словах. Про 70 × 7 даже прессе не сообщалось.

На лице Расти проскальзывает удивление.

– Первый раз экстрасенса вижу, – протягивает он.

Однако по глазам видно, что он мне не верит.

Разумеется, если бы я обладала даром ясновидения, мама и Одетта были бы живы.

Около четырех утра я не могла уснуть, нарыла на кухне под раковиной старые желтые хозяйственные перчатки, поделала йогу для пальцев и дыхательную технику и засела с Бетти Крокер в кладовке.

Перчатки надела, потому что мне была невыносима мысль о прикосновении к этим страницам.

Каждый раз, когда я открываю книгу, от нее пахнет все хуже и хуже, будто что-то гниет в раскаленном мусорном баке. Объедки чего-то жаренного в прогорклом жире. Я говорю себе, что от всех поваренных книг Бетти Крокер так пованивает, что это – плод моего воображения, такой же, как в свое время шепот ветра снаружи трейлера.

Стало чуть легче, когда я почти полностью уверилась, что все эти записи сделала Одетта.

Но это также означало, что я начинаю жутковатый путь в потаенные уголки ее сознания.

Судя по датам, поставленным где попало вверху страниц, по меньшей мере половина сведений была собрана и записана в первые несколько лет после исчезновения Труманелл, когда Одетта была еще подростком. Почти все листы она надела на пружину переплета, как заправский оформитель альбомов.

Другие фотографии с места преступления были для сохранности проложены файлами-вкладышами. Попадались и разрозненные листки: анатомические зарисовки ног, карандашная схема дома с указанием расстояний до сарая и дерева, газетные вырезки, которые я уже видела в интернете.

В изображении ног сразу узнаю́ копию анатомического рисунка да Винчи. В прошлом году я шесть недель провалялась в постели с мононуклеозом и в полузабытьи посмотрела документальный фильм про дневники да Винчи. Смутно помню, что Леонардо любил делать анатомические зарисовки, не чурался препарирования трупов, носил розовые шляпы и спасал животных – даже скупал птиц в клетках на рынке и выпускал их на волю.

Но в кафе меня привели заметки Одетты в конце книги. Одетта описывала, что происходило и с кем она встречалась в последние недели жизни. Там был Расти. Мэгги. Уайатт.

Увидев свое имя, я машинально стянула перчатки. Возникло ощущение, будто я читаю собственный некролог.

Стало понятно, как Одетта выяснила, что мой отец – убийца, и что не стоит пить из бутылки с водой в полицейской машине и оставлять ее там после себя.

Разумеется, ничего из этого я Расти не скажу.

Думаю, он меня недооценивает.

Как недооценивал Одетту?

52

– Погоди. – Расти кладет ладонь мне на руку. – Продолжим разговор. Но не здесь. Встретимся возле участка около восьми.

– Чтобы вы засунули меня в допросную? Нет уж, спасибо. Мое предложение о сотрудничестве будет действовать еще два часа. – Я называю время наугад и тут же жалею, что не сказала «час». – Я ведь могу пойти с этими сведениями куда-то еще. В ФБР. Или на телевидение.

Это ложь. Я бы ни за что не подпустила к себе телевизионные камеры. И Расти – единственный, с кем я желаю говорить.

– Ладно, – сразу соглашается он. – На более нейтральной территории. Мне нравится одно уединенное место на озере. Парк за городом знаешь?

– Ага.

Торчала там на дереве. Курила травку и думала о том, как Одетта ныряет за зелеными «эм-энд-эмс».

– Первый поворот направо, и мили через две увидишь мою патрульную машину на обочине под старыми дубами. Там над дорогой арка из деревьев. Давай часов в шесть вечера. – Себе Расти выгадывает больше времени, но я устала спорить.

– Вы с Одеттой там встречались, – говорю я. Это лишь догадка, основанная на ее записях. – Я знаю, где именно то место. (Потому что он сам мне только что сказал. Начинаю понимать, как работают всякие психологические приемы.)

Расти поднимается с места и кладет десятидолларовую купюру поверх счета.

– Сотрудничество должно быть обоюдным, – упорствую я. – От Одетты все время приходят новые сообщения. Иногда бессмысленные. Прямо сейчас она показывает мне картинку с мертвыми белками в каком-то темном помещении. Чердак. Много коробок. Дом Брэнсонов?

Выражение лица Расти меняется едва уловимо. Отличная выдержка.

– Не волнуйся, мне есть что тебе рассказать, – говорит он. – Но с твоими сверхъестественными способностями ты наверняка и так все знаешь.

– Я слышу только Одеттин голос, – отвечаю я. – И к вам в машину в парке не сяду.

Не очень-то приятно стоять в том месте, где чуть не умерла.

Надо было как-то скоротать четыре часа до парка, и я ввела в навигатор координаты GPS из дневника Одетты.

Поле, где Уайатт совершал убийства? Так гласила надпись рядом с координатами.

Я хочу опровергнуть ее подозрения. Извиниться за то, что не объяснила, как оказалась в «могиле» из одуванчиков на обочине. Сказать ей, что Уайатт никого не убивал в том поле.

На шоссе меня бросил другой дальнобойщик. Всю дорогу от Ардмора[74] он заставлял меня сосать красные леденцы на палочке, которых у него был целый запас, а сам смотрел. Иначе не стал бы меня подвозить. А после того как шарф сполз с лица при резком торможении, водиле не терпелось поскорее от меня отделаться.

Из записи Одетты выходило, что я чуть ли не с неба свалилась. И не смогла бы пролезть сквозь колючую проволоку, не изранившись.

Я всю жизнь слышала от окружающих: «Там невозможно пролезть». Но как-то же втиснулась под трейлер в тот день, когда умерла мама. И сквозь колючую проволоку пролезла после того, как водила вытолкал меня из машины.

В средних классах школы меня прозвали «тараканом» за способность залезать в узкие щели. И это было еще самое ласковое из моих прозвищ.

Сверчки вокруг устроили рок-концерт. Отмахиваюсь от какого-то более зловредного насекомого. Злюсь на себя, что поддалась на манипуляции Расти. Сама же дала им с напарником время нарыть на меня все, что можно.

Отхожу от ограды на приличное расстояние и останавливаюсь возле пятачка, поросшего одуванчиками. Наверное, я уже не смогу смотреть на них, как раньше, после того как посидела с Уайаттом в подземелье. Всегда буду представлять маленького мальчика, который в полной темноте пытается позвать сестру с помощью полого стебелька. Срываю один цветок. Отрываю желтую головку, как учил Уайатт, и изо всех сил дую в стебель.

Неожиданно раздается жуткий и громкий звук, пробирающий до печенок. Сверчок у моих ног умолкает.

Я будто сама зову Труманелл.

Может, это и правда место, где кто-то убивал своих жертв? Например, дальнобойщик-фетишист? Одетта была права. Мне повезло.

На обратном пути колючая проволока рассекает мне кожу на руке, будто острый нож.

В парке делаю именно то, чего не собиралась: сажусь в машину Расти. Просто очень жарко. Около сорока градусов. Руку с дверцы не убираю на всякий случай.

По обе стороны – густой лес. Солнце клонится к закату. Хорошо, что озера отсюда совсем не видно.

Не выкладывай все сразу. Пусть заговорит первым.

– Где порезалась? – бесцеремонно интересуется Расти. – Кто-то обидел?

– Ерунда. Так что у вас есть для меня?

– Сперва хочу заверить тебя – и Одетту, – что не крал ничего у нее из стола. Что такое было – верю. Просто не имею к этому отношения.

– Ладно, это бесполезные сведения, – нетерпеливо замечаю я. – К тому же я не знаю, слышит Одетта меня или нет, так что не ждите от нее ответа. Что еще?

– Готов поделиться кое-какой полезной информацией. Известной только узкому кругу. Утром в день исчезновения Одетта пообщалась с судмедэкспертом.

Я читала об этом в дневнике, но вовремя удерживаюсь, чтобы не произнести это вслух. Информация существенная, а значит, Расти говорит правду.

– Одетта говорила что-то… про ботинки, – выдавливаю я. – Отца.

– Что? – резко переспрашивает Расти.

Он не знал, чьи ботинки.

– Одетта отдавала ботинки на анализ, – говорит Расти медленно, будто сверяясь с неким текстом. – Судмедэксперт не знала, чьи они: Одетта не говорила. Но после ее исчезновения, когда пришли результаты ДНК-экспертизы, эксперт сочла, что они имеют какое-то отношение к убийце Труманелл. И возможно, к исчезновению Одетты. И отдала их мне.

Помалкиваю. Жду. Учусь у профессионала.

– Более того, на ботинках обнаружили кровь Труманелл, – продолжает Расти. – А частички почвы сообщают кое-что интересное. В ней содержатся токсичные вещества. Мышьяк. Медь, свинец, цинк. Формальдегид.

– Не понимаю, что это значит.

– Мышьяк используется в пропитке гробов. Формальдегид – в лаковом покрытии. А все перечисленные металлы часто встречаются в ручках.

– Хотите сказать, что Труманелл похоронена на кладбище?

– Возможно. Проблема в том, что старые семейные захоронения разбросаны по всей округе. Какие-то отмечены, какие-то нет. Это иголка даже не в стоге сена, а в тысячах, миллионах стогов. А разрешение на то, чтобы разрыть кладбища, – это адская бумажная волокита.

– Хреново, – говорю я, потому что не знаю, что еще сказать.

– Да уж. Мы взяли образцы почвы с городского кладбища на Бандера-роуд и с нескольких других кладбищ округа. Ни одного точного совпадения. – Расти следит за моей реакцией, потому что знает, какой вопрос крутится у меня в голове.

– Вы думаете, отец Одетты как-то связан с исчезновением Труманелл и Фрэнка Брэнсон?

– А Одетта что думает? – парирует он.

– Я же вам говорила. Я только слышу ее. А вопросы задавать не могу.

– Одетта ничего не говорила про ботинки? Или где может быть похоронена Труманелл?

– Я знаю только, что это ботинки ее отца, – упорствую я. – Одетта нашла их в шкафу. Они из… змеиной кожи.

Расти ударяет ладонью по рулю:

– Хватит разыгрывать спиритический сеанс!

Резкая и жесткая перемена тона. Хватаюсь за ручку. Тяну на себя.

– По закону ты обязана сообщить мне все, что тебе известно о преступлении, об убийстве, – продолжает Расти приказным тоном. – Ты же не хочешь, чтобы я покопался в твоем прошлом? Там же явно что-то есть. Ты из тех девчонок, что вечно в бегах. Я таких все время вижу.

– Я знаю, почему вы носите солнцезащитные очки! – выпаливаю я. – Даже сейчас, когда тут сплошная тень от деревьев. Это называется «светобоязнь». Одетта сказала, что, кроме нее, никто в участке не знает.

Едва вырвавшись наружу, слова теряют силу. Бесполезно. Расковырять эту рану не получится.

Вот только Расти бледнеет. И сжимает руль такой хваткой, что можно было бы и удушить кого-нибудь.

– Одетта не может быть живой! – кричит он. – Она жива?!

Расти раскачивается взад и вперед, будто вот-вот выскочит из машины.

И я вдруг осознаю́ два факта.

Расти почти поверил, что я слышу голос из могилы.

– Вам она тоже была дорога, – выдыхаю я.

53

Открываю дверцу и выскакиваю на гравий с одним желанием – сбежать.

Судорожно нащупываю ручку «хёндай», но тут дверца патрульной машины распахивается и на землю тяжело ступает потрепанный ботинок. Блокирую дверцы, давлю на кнопку зажигания. Почему машина не заводится? Как Расти успел так быстро до меня добраться?

Он стучит кулаком в стекло.

Зажигание не срабатывает.

Продолжаю давить на кнопку. Напарник Расти явился из леса и нахимичил под капотом, пока я не видела?

Не забывай про слепую зону.

Следи за тенями.

Глазок. Попай. Таракан.

Я последняя страница в книге с плохим концом? Или в ней остались еще сотни страниц-девушек, которые будут искать друг друга, искать и умирать, искать и умирать? Кто будет искать меня? Мэри? Банни?

Не могу этого допустить.

Резко оборачиваюсь.

На пассажирском сиденье пусто.

Давлю на кнопку. Ну же, давай, давай, давай.

Расти дергает дверцу.

Разбираю слово то ли «пошел», то ли «потоп». Единственный шанс на спасение – петлять по лесу. Или залезть на дерево.

Врезаю дверцей по животу Расти. Зря. Он – сплошной мускул. Удар болью отдается в шее. Одним резким движением меня вытаскивают из машины и прислоняют спиной к дверце.

– Спятила? – злится Расти. – Все нормально. Не трону я тебя. У меня у самого дочери. – Он отступает на шаг с поднятыми руками. – Все, отпустил. Отойди, попробую завести. Хочешь – топай в город пешком, я не возражаю.

Уйти. Убежать. Я на ногах-то едва стою. Меня трясет от рыданий. Мэри. В последний раз я так плакала, когда ее решили отправить в колонию для несовершеннолетних за то, что она ударила девчонку, которая разорвала в клочья книгу Люси про Гарри Поттера. Мэри выбрала побег.

Смутно осознаю́, что происходит вокруг. Густая листва кружится, как в калейдоскопе, который Банни положила под елку на прошлое Рождество. Где-то наверху передразнивает всех пересмешник. Расти, весь такой крутой коп, уперев одну ногу в асфальт, жмет другой на педаль, пытаясь оживить мотор.

Вот только в машине даже ничего не щелкнет. Заглохла намертво.

– Аккумулятор, – констатирует Расти. – Дохнут на техасском солнце только так. – Он идет к патрульной машине, открывает багажник. Бросает на траву провода для прикуривания. Потом достает две банки пива и ставит одну на бампер.

Снимает крышку с той, что в руке, и делает большой глоток. Другую банку протягивает мне, как лакомую косточку – щенку. Надо прекратить рыдать. Не вести себя как ребенок.

Оглядываюсь на криволесье с диким кустарником, который все равно что колючая проволока. Там не пройти.

Окидываю взглядом дорогу в обе стороны. Напарника нигде не видно. Только белка несется вниз по стволу сломя голову.

Вот и я чувствую себя так, будто единственный выход – вниз головой с обрыва.

Расти так и стоит с банкой пива в протянутой руке. А мог бы за это время запихать меня в багажник. Утащить в лес.

Неохотно подхожу. Беру пиво, хотя и не хочу его.

– Хватит всей этой чуши, – говорит Расти. – Потеря Одетты меня чуть не прикончила. И то, что я никак не могу найти убийцу, медленно довершает дело. Я блефовал. Мне нужна от тебя любая информация, и мне плевать, кто ты. – Он снова делает глоток. – Но за напарника не ручаюсь. Он звереет, когда надо доказать превосходство над женщиной. – Расти бросает пустую банку на землю и припечатывает ее ботинком.

– Зачем вам такой говнюк в напарниках?

– Как говорится, держи врагов ближе к себе.

– Одетта тоже была врагом?

Расти избегает моего взгляда.

– Можем попробовать прикурить от моей машины или позвонить в прокат. Еще могу вызвать приятеля – он без лишних вопросов подвезет новый аккумулятор через несколько часов. За мой счет. Ты ведь будешь умницей и примешь столь щедрое предложение?

– Да, – отвечаю я еле слышно.

– За это скажешь, как тебя зовут?

– Энджел. – Голос звучит надтреснуто.

– Серьезно?

– Да. – Я вытираю нос тыльной стороной ладони.

От размазанной туши щиплет глаза. Опускаю взгляд и смотрю в землю.

– А какова истинная причина такой одержимости Одеттой? Между вами есть какая-то связь?

– Метафизическая.

И это не ложь. Так и было с самого начала, с того момента, как я коснулась ее протеза. Надеюсь, она слышит меня, когда я говорю с ней во тьме.

– Расскажешь, откуда на самом деле знаешь всю эту хрень?

– Когда смогу доверять, – говорю я уже окрепшим голосом.

– Лучше, если это будет побыстрее. Где тебя высадить?

Я решаю: а какого черта – и поднимаю взгляд.

– На нормальной улице, – вырывается само собой.

– А я-то думал, только мы с Одеттой – два сапога пара. Садись в машину.

Снова забираюсь на пассажирское сиденье. Расти выкручивает руль и резко разворачивается. Менее чем через минуту открывается вид на озеро. Завидев патрульную машину, четверо подростков, которые сидели на мостках, болтая ногами, выбрасывают в воду красные пластиковые стаканчики с пивом. Я и сама так делала. На лужайке справа от них дети помладше играют в футбол – мелькают шлемы да ноги. Снова нервно вдыхаю. Все нормально.

– Со мной Одетте приходилось все время слушать «Трубадуров», так что в конце концов она полюбила их так же сильно, – рассказывает Расти. – Ты наверняка знаешь, что песня «Прощай, нормальная улица» была чем-то вроде нашего гимна. Страсть и отчаяние в маленьком городке. Каждый раз, как мы попадали на тяжелую бытовуху, не один, так другой шепнет: «Прощай, нормальная улица». – Расти выруливает на шоссе. – Музыка делает жизнь выносимой. Она делала жизнь выносимой.

– Одетты нет в живых, – говорю я.

– Знаю, – отвечает Расти.

54

У ворот кладбища хватаю ртом влажный воздух, пытаясь отдышаться; в правом боку колет. Солнцу осталось светить около трех минут.

Давай, темнота, наступай. Все самое плохое в жизни происходило после заката солнца. Здесь в темноте, рядом с целым полем мертвецов, я могу опуститься на колени и притвориться еще одной статуей, изображающей ангела. Сложить руки в молитве и замереть, пока кто-то проходит мимо. Я уже проделывала такое у маминой могилы.

Это был забег почти на четыре мили при тридцатиградусной жаре и в основном – по грунтовке. Навигатор в телефоне не показывал колдобины. Я споткнулась и упала, теперь ободранное колено кровоточит. На руке открылся порез от колючей проволоки.

Кажется, пальцы на ногах тоже стерты в кровь – пот не бывает таким липким. Без сил опускаюсь на ближайшую могильную плиту – простите, Декстер Дэниел Хьюз, – и стаскиваю дешевые беговые кроссовки. Осматриваю ноги. Полный ужас – вышло бы идеально гадкое фото для «Фейсбука», если бы я такое постила и не боялась, что отец узнает меня даже по кровавым мозолям.

Да, Расти, я девчонка, которая всегда в бегах. И что-то заставило меня снова прибежать сюда.

Полтора часа назад Расти поступил ровно так, как я и хотела, – высадил меня возле «Молочной королевы». Интереса к тому, где я буду ночевать, не выказал. Сказал, что машина будет ждать меня около восьми утра на парковке возле библиотеки в центре города. Он, конечно, будет меня там поджидать, ну или его напарник. Значит, сейчас надо решить, обойдусь ли я без машины.

Надо было убедиться, что Расти точно уехал, так что я затерялась среди покупателей «Уолмарта» по соседству с кафе. Купила бутылку воды, еще кислых мармеладок, фонарик, кроссовки, носки, шорты и семидолларовую футболку с надписью из золотых блесток «Будьте добрее» на груди. Что бы сказала Одетта, узнай она, что все эти пять лет приходится напоминать людям об этом.

В туалете я сняла платье и шлепанцы и запихнула их в пакет из «Уолмарта» вместе с гамбургером и луковыми кольцами – Расти угостил в знак якобы примирения.

Опускаю босые пальцы в росистую траву, но пятки все равно горят. Вокруг все замерло, только в небе мигают огоньки двух сближающихся самолетов, будто вознамерившихся столкнуться.

Достаю из пакета шлепанцы, оставляю паршивые кроссовки на могильной плите Декстера и включаю фонарик. Это место – настоящая полоса препятствий в виде надгробий, земляных куч, зияющих прямоугольных ям, деревьев, пытающихся корнями вытолкнуть наверх гниющие трупы.

Босые пятки погружаются в грязную траву над костями Милой малышки Грейс, 4 года, но меня от этого нисколько не коробит. На кладбищах мне лучше всего думается. С десяти до двенадцати лет я любила спать на маминой могиле. Там меня и находила порой в четыре утра разозленная пьяная тетка.

Мы с мамой гуляли по иному кладбищу – полю в паре миль от нашего трейлера. Повсюду, куда ни глянь, росли кактусы. Она говорила, что мы пробираемся по дьявольскому могильнику, а желтые одуванчики среди колючего зла символизируют воскрешение.

Загадывай самые заветные желания. Так она говорила, когда мы сидели на камнях и дули на одуванчики. У нее таким желанием была черная гранитная столешница.

Я почти точно уже проходила мимо этого каменного пастыря с отколотым носом. Тот, кто немало поблуждал по кладбищам в своей жизни, знает это ощущение, когда могилы будто подвигаются все ближе к тебе со всех сторон, как шахматные фигуры в нечестной игре.

В воскресенье при дневном свете казалось, что «Королева летучих мышей» возвышается тут над всем. Теперь же я заглядываю в лицо каждому ангелу и Деве Марии, будто ищу подругу, с которой разминулась в ночном клубе.

Я уже готова сдаться, как вдруг чуть не спотыкаюсь о нужную статую.

Вокруг ног обернут черно-желтый плед, подобно тому как драпируют основание рождественской елки. Внизу – приношения: мягкие игрушки, пупс с круглым ртом, куколки Бэтгерл и Барби-принцесса, еще в коробках, искусственные красные гвоздики, покрытые спреем с блестками, распятие, воткнутое в землю.

Веду лучом фонарика по каменным складкам платья к лицу статуи. Кто-то вскарабкался наверх и повесил ей на шею серебряное ожерелье с подвеской в виде разбитого сердца.

Все это принесено недавно, за то время, что прошло с церемонии открытия. После нее копы складывали мягкие игрушки и сувениры в черные мусорные мешки. Рабочий поднялся по лестнице и снял со статуи розовый гавайский венок и бусы с карнавала Марди Гра[75], которые набросил ей на шею кто-то из толпы.

Поднимаю с земли упавшую табличку и втыкаю ее на место.

Оставляйте после себя лишь любовь. С благодарностью от мэра города.

Это похоже на разрешение снять плед с уродливых ног Королевы летучих мышей и использовать его в своих целях. Я расстилаю его перед статуей, как покрывало для пикника. В центре вывязана черная летучая мышь в желтом овале – универсальный сигнал, призывающий на помощь Бэтмена. Я сижу прямо на эмблеме и доедаю остывший гамбургер и луковые кольца. Слизываю сахарную посыпку с мармеладных змеек.

Самого большого плюшевого медведя – белого с алым сердцем в лапах – я подкладываю себе под голову. И закрываю глаза.

Мне видится Одетта-воительница в последний вечер своей жизни. Четкий контур силуэта. Рассеянный свет от фар грузовика.

Вряд ли Одетту ударили по затылку или пырнули ножом в спину. Я думаю, она сопротивлялась. И перед смертью успела увидеть лицо убийцы, и это был кто-то, кого она знала.

И проиграла вовсе не из-за ноги, а потому, что была хорошим человеком.

Одетта, как и моя мама, не могла решить, должен ли ее потенциальный убийца умереть.

Когда отец поднял пистолет, все мамино внимание было направлено на меня. Она тоже колебалась – вот в чем была ее ошибка.

Я колебаться не буду.

И не стала бы, даже если бы Одетта дала мне список из сотни прекрасных слов.

Просто я не настолько хороший человек.

Резко открываю глаза. Я лежу на твердой земле, надо мной небо. Крыло статуи вырезает из полной луны треугольный кусок. Я проснулась не сама, меня явно что-то разбудило. Сажусь. Лунный пирог снова целый.

Свет далеких фар скачет по дороге, выхватывая из темноты деревья. Плотно прижимаюсь к статуе. Мне, как давнему члену клуба кладбищенских полуночников, известно, что не я одна провожу ночи у могил. Жду, что машина свернет на другую дорогу и огни погаснут.

Однако они становятся все больше и ярче и светят прямо на статую. Некогда подбирать одеяло. Хватаю пакет и перекатываюсь в тень соседнего склепа. Ползу, пока не нахожу дерево, за которым можно спрятаться.

Это легковушка, а не пикап, но какого цвета, не различить. Серая? Зеленая? Фары гаснут, и меня окутывает темнота. Тихонько хлопает дверца. Подползаю чуть ближе, чтобы лучше видеть. Возле статуи возникает темный силуэт человека, стоящего на коленях. Нет, он не молится, а чем-то занят. Собирает «подношения» и бросает их в коробку.

В вытянутой руке… палка? Ею он срывает со статуи ожерелье с разбитым сердцем. Цепочка касается камня с таким звуком, будто упала капля воды.

Лица не разглядеть, и непонятно, кто передо мной: мужчина или женщина.

Это может быть Финн. Или Уайатт. Или Расти.

Тем временем человек встает, и становится ясно, что он прихрамывает.

55

Подковыливаю к Синему дому, а там – кабриолет Финна. Трехчасовая прогулка с кладбища в носках и шлепанцах выдалась крайне изнурительной.

Каждый шаг отдавался во всем теле. В голове стучали вопросы.

Стоит ли забирать машину со стоянки возле библиотеки? Возможно, нет.

Хромая фигура возле статуи – убийца или случайный расхититель могил? Надо было рискнуть. Постараться разглядеть лицо человека, номер или марку машины.

Четвертый день. И как все идет? Банни говорит, что никогда не знаешь наверняка, как все идет, пока оно к чему-то не придет. Итог бывает неожиданным.

Прямо сейчас такая неожиданность – Финн. Слабый свет струится из кухни на аллею. Хочется одного: раздеться, бухнуть в теплую ванну пачку парфюмированной соли из шкафа в прихожей, докурить травку и забыться.

Остальной дом погружен в темноту. Может, Финн счел, что я уехала насовсем, и спит в постели Одетты? Или с ним там телефонная секретарша и они не спят?

Поворачиваю ручку кухонной двери. Не заперта.

Финн сидит за столом с поваренной книгой Бетти Крокер и ждет меня.

Книга открыта на странице с кровавым отпечатком ладони Труманелл. Стараюсь не смотреть. Каждый раз я замечаю на нем что-то новое. Сейчас – каплю, стекающую с мизинца, будто прошел кровавый дождь.

Сажусь напротив. Кажется, это наименее провокационная тактика. Я так измучена, что не смогла бы противостоять Финну, даже если бы попыталась. Но даже в столь изможденном состоянии, в два часа ночи, я все равно невольно думаю, что он похож на мужа Эмили Блант, только небритого, немытого и не спавшего.

– Ты хотела, чтобы я нашел это? – угрюмо спрашивает Финн. – Поэтому звонила?

– Нет, – признаю́сь я. – Я тогда лишь малую часть прочитала. Думала, может, это у вас такое жутковатое увлечение и вы намеренно оставили книгу мне.

– Ты подумала, что она моя? – Голос Финна звучит недоверчиво. – Что я убил жену?

– Я не знаю, кто убил вашу жену. – Я откашливаюсь. – Но согласитесь, что эта… книга… тяжело читается. Лучше понемногу, а не всю сразу. Ну, как не смотреть сериал «Во все тяжкие»[76] за один присест, чтобы эта мерзость в голове не застревала.

Поэтому мне осталось посмотреть еще три сезона сериала и ни одной страницы Одеттиного «альбома» я до конца не прочитала. Я пропустила несколько запутанных фрагментов. Душераздирающих, полных психологизма. На последней странице почерк стал практически нечитаемым. «Во все тяжкие» – ерунда на постном масле по сравнению с Кровавой Бетти.

– Выглядишь отвратительно, – резко бросает Финн. – Где тебя носило, черт побери? И что у тебя с рукой и коленом?

– У вас вид не лучше. И вообще, это не ваше дело.

Его ладонь с растопыренными пальцами накрывает отпечаток руки Труманелл. Властный жест. Мне это не нравится.

– Одетта не говорила мне про эту книгу. Почему? Я был в шаге от нее каждый раз, когда делал кофе. Как она могла так поступить? Что за издевательское молчание? Это же как надо было на меня злиться!

Чувствую себя обязанной заступиться за Одетту. Будто сама не о том же думала в кладовке.

– Одетта была такой юной, когда все это случилось. Может, ее мозг таким образом обрабатывал потерю и Труманелл, и ноги? Потому что принять сразу и то и другое не получалось? Труманелл она перенесла на бумагу. А потом, когда повзрослела, было уже слишком поздно. Слишком сложно кому-то рассказать. Может, она… стыдилась, – лепечу я, имея в виду уже не только Одетту, но и себя.

– Да чего же тут стыдиться, черт подери?!

– Стыд не выбирают. – Мой голос звучит слегка надтреснуто. – Иногда от стыда хочется умереть. Исчезнуть.

– Ты хочешь сказать, что Одетта инсценировала собственное исчезновение? И куда-то уехала?

– Вовсе не это, – нетерпеливо отвечаю я.

Эти Одеттины мужчины совсем не могут мыслить рационально.

Финн вскакивает и начинает мерить шагами крошечную кухню.

– Да ты хоть знаешь, какая у нее была сила воли? Как она пахала, чтобы быть в отличной физической форме? Бокс, бег, карате, походы, семь лет тяжелой атлетики и плавания – все ради того, чтобы уверенно себя чувствовать в океане. Можешь представить, сколько мужества это требует? Бороться с океанскими течениями, полагаясь только на здоровую ногу и силу верхней части тела? Кто так поступает? Кто, способный на такое, вдруг раз – и ночью исчезает в родном городе? – Финн все ходит и ходит кругами вокруг стола.

Надо его остановить, иначе я сорвусь. В следующий раз, когда он проходит мимо, я вскакиваю и хватаю его за талию. Он замирает, опустив руки.

– Все наладится, – шепчу я.

Мой взгляд устремлен на стену, на наши тени. Приходя домой после школы, я попадала в параллельный мир, который существовал на стене трейлера. Запрокидывала голову и взмахивала руками, как балерина. Приседала в реверансе, как принцесса. Вживалась в черный силуэт на стене, пока не начинало казаться, что тень реальнее меня. Прекрасная, грациозная, и глаз совершенно не виден.

Отступаю на шаг. Единая тень распадается надвое, будто ее рассекли ножом. Теперь нас разделает лишь полоска серебристого света. Рука Финна скользит по обоям. Останавливается на моей талии. Поднимается к шее.

* * *

Финн отрывается от моих губ:

– Что я делаю? Ты еще ребенок.

От поцелуя по телу пробежал ток. И кто тут рассуждал про стыд? Говорю себе, что если Одетта смотрит на нас, то поймет, потому что она в том месте, где видно все, от начала до конца. Она поймет, что на мгновение я стала ею.

– Вы поцеловали Одетту, не меня. И мне восемнадцать. Ничего противозаконного.

– А мне тридцать семь. На девятнадцать лет больше. Не знаю, что со мной, черт побери, происходит.

– Между Биллом Клинтоном и Моникой Левински почти тридцать лет разницы.

– Это только доказывает, что я прав. – Финн отошел подальше, и поцелуй уже кажется вымыслом.

Он стоит, прислонившись к холодильнику, рядом с человечком на доске для заметок. И тут я понимаю: рисунок не полустертый, человечек сразу был одноногим. Его нарисовала Одетта? Финн?

– Одетта переспала с Уайаттом за месяц до смерти, – говорит Финн, прерывая мои мысли.

– Что?

Этого не было ни в одном блоге. Одетта не пишет об этом в своем дневнике.

– Я был так зол. Обижен. Заставил ее ждать. Никогда себе не прощу.

Я опускаюсь на стул, открываю Бетти Крокер на последней странице и аккуратно отлепляю приклеенный там пакетик.

– Куришь? – спрашиваю я. – Слышала, что от старой реально крючит.

– Трава не решит проблем.

– Думаю, эту надо выкурить в память об Одетте. Стереть поцелуй. И всем простить друг друга.

– Откуда знаешь, что это трава?

– У меня нюх собачий, Банни тоже так говорит. Погоди, я сейчас, ладно?

– Что за Банни?

Слова доносятся до меня уже в прихожей. Я срываю липкую ленту с одной из коробок, собранных на благотворительность.

Не проходит и минуты, как я уже снова сижу за кухонным столом с карманной Библией в зеленом кожаном переплете.

– Какой стих был у Одетты любимым? – спрашиваю я Финна.

– Никогда не интересовался. У нее были сложные отношения с Богом. А у тебя какой?

– К коринфянам тринадцать, стихи четыре – восемь, – отвечаю я не задумываясь.

– «Любовь долготерпит, милосердствует… не радуется неправде, а сорадуется истине», – цитирует Финн по памяти. – Вполне обычный выбор.

– Ты удивишься, но я весьма обычная девушка. Веришь в Бога?

– Приходится верить, что Одетта где-то незримо присутствует.

И видит нас в этой кухне.

Долистываю до нужного места и вырываю Послание к коринфянам. Шелковистая страничка вполне сойдет за сигаретную бумагу.

– Это еще хуже, чем сжечь флаг, – замечает Финн. – И вряд ли курить чернила – так уж полезно.

– А что, кроме токсичных чернил, убивать нечему? – Я указываю взглядом на Бетти Крокер. – Тебя совесть замучает за сожженную страничку из Библии? Я как-то надеюсь, что Господь все же взвешивает мои деяния на весах.

– Давай сюда. – Финн выхватывает у меня листок.

Скручивает косяк. Профессионал. Облизывает край, чтобы склеить, а я запихиваю книгу на полку между «Выпечкой с Джулией» и «Секретами кухни»[77]. Сколько же раз Одетта делала то же самое?!

Финн передает косяк мне.

Вытаскиваю спичку из коробка на плите, чиркаю ею о старую конфорку и смотрю, как слова Божьи сгорают в пламени.

И тут я вспоминаю, что означает седмижды семьдесят.

Приподнимаю голову. Комната плывет. Во рту такой вкус, будто я съела еловую шишку. Финн полулежит на стуле напротив, полностью одетый, и храпит. Убийцы, наверное, так себя не ведут.

Мозг твердит, что надо срочно встать. Отчетливо чувствую, что вспомнила что-то важное, но… о чем? Это связано с Финном? Глаза слипаются. Еще минуточку…

Когда я просыпаюсь снова, его нет.

Поваренной книги Бетти Крокер – тоже.

56

– Как дела, Гарриет?

– Вы ошиблись, – мямлю я в трубку, все еще пытаясь выветрить дурь из головы.

Ради этого телефонного звонка я в третий раз открываю глаза за много часов. Я даже как-то умудрилась вернуться в постель Одетты с одеялом-облачком.

Судя по оттенку утреннего света, который струится в щель жалюзи, сейчас часов девять-десять. Отлепляю от щеки мармеладного червячка. На простыне пятно крови, наверное от пореза на руке.

– Да нет, все верно.

И тут я узнаю этот голос с ноткой сарказма. Расти. Отследил сотовый. Смотрит на экран компьютера, на котором мелькает точка над Синим домом? Или сидит под дверью?

Но кто такая Гарриет? В результате поисков вышел на чужое имя?

– Мы с близняшками читаем «Шпионку Гарриет»[78], – поясняет Расти. – Она их кумир. Сказали, что хотят стать шпионками, а не полицейскими, когда вырастут. Я ответил, что прямо сейчас имею дело со шпионкой-любительницей, настоящей живой Гарриет, и она по уши увязла в одном деле.

– Поддерживаю. Гарриет – настоящая героиня. Маленькая, но настырная. – Я выглядываю из-за штор. Никаких полицейских машин.

– Звоню сказать, что тачка готова. Аккумулятор поменяли, можно ехать. С вечера стоит у библиотеки. Я проезжал мимо утром, а она все еще там, вот и забеспокоился.

Не сомневаюсь.

– Круто, – говорю я. – Спасибо. Меня просто немного отвлекли.

Теперь надо отвлечь его.

– Одетта передала мне новую информацию для вас. Можно встретиться сегодня там же, в парке?

– Конечно, – отвечает Расти.

– В два часа дня, – уточняю я. – Само собой разумеется, если приведете напарника, ничего не получите.

Я кладу трубку.

Первым делом выуживаю из мусорки старые кроссовки, покрытые грязью, и зеленую карманную Библию.

Я сижу высоко на дереве, когда на парковой дороге раздается шорох шин – на двадцать минут раньше назначенного времени. На ноге под джинсами у меня закреплен нож.

Я извела почти пачку пластыря на пальцы ног, надела две пары носков и пробежала пять миль досюда – в противоположную сторону от кладбища. Маршрут знакомый, почти целиком – ровная грунтовая дорога, так что телефон я выключила.

К моему облегчению, в окнах патрульной машины видна только одна голова. Выжидаю полных двадцать минут, плюс еще десять – убедиться, что лишних гостей на «вечеринке» не будет, – и спускаюсь с дерева.

– Я знаю, что означает седмижды семьдесят, – с ходу заявляю я, скользнув на пассажирское сиденье. – Иисус – апостолу Петру: не говорю тебе, прощай до семи раз, но до седмижды семидесяти раз.

– Одетта с небес подсказала? Или сама нашла второй строчкой в гугл-поиске?

– Вообще-то, просто вспомнила. В трейлерный парк, где я жила, наведывался проповедник. В детстве меня таскали на все палаточные евангелистские сборища. Душа уже устала постоянно спасаться. Но вам-то уже несколько лет известно, что это значит. Напрашивается вывод, что Одетту убил кто-то свой. Последовал за ней на поле и забрал и ее, и то, что она выкопала. Наверняка что-то связанное с Труманелл.

– Многовато выводов из одного библейского стиха.

– Одетта говорила мне, что папаша Труманелл переимел всю округу.

– Эту сплетню можно прочитать в любом таблоиде. В «Твиттере». В блоге.

– Я пытаюсь обсуждать, а не доказывать.

– Валяй.

– Лиззи Рэймонд была до жути похожа на Труманелл, вот никто и не сомневался, что она дочь Брэнсона, – решительно продолжаю я. – На самом деле – нет. Это доказано. Но Одетта знала про еще одну девочку. Мартину Макбрайд – дочку владельца самого большого автосалона в городе.

– Ради ясности: отец Мартины – мой приятель. Полностью выплачивает алименты, потому как ДНК-тест подтвердил, что она на сто процентов его дочь.

– Выходит, его жена соврала Одетте? – говорю я, а про себя думаю: «Или ты сейчас врешь?» – Зачем ей резать себе алименты?

– Не меньше, чем деньги, Гретхен любила доставать мужа. Мужей, я бы сказал.

– Выяснили, кто подбросил лопату на крыльцо Одетты? – требовательно интересуюсь я. – Или звонил ей в тот день с утра и рыдал в трубку? По ее словам, она вам об этом сказала.

– Я отработал каждую чертову версию. И здесь я не для того, чтобы выслушивать, как облажался с этим делом. В «Твиттере» семь аккаунтов этим занимаются. Я – коп, а ты – малолетка, которая лезет на рожон и вот-вот погибнет. Говори, откуда ты все это берешь. Сейчас же.

– Это угроза? – выдыхаю я.

– Черт. – Расти сжимает руль до побеления костяшек.

Забрасываю удочку еще раз, перед тем как выскочить из машины:

– Перед смертью Одетта ездила к психотерапевту, которая лечила ее в детстве. И та, похоже, записала их разговор. Одетта назвала мне адрес. И имя. Доктор Андреа Греко. У нее свой дом в трех часах езды отсюда на запад.

После потери глаза у меня резко улучшились способности к запоминанию, видимо в качестве утешительного приза. Именно поэтому я дала исчерпывающие свидетельские показания против отца в суде, когда мне было десять лет; набрала максимальное количество баллов на вступительном экзамене по математике и помню имя и адрес доктора Греко, хотя на полке с поваренными книгами не нашлось ничего, чтобы освежить эти сведения в памяти.

– Одетта являлась мне во сне прошлой ночью, – не сдаюсь я. – Сказала, что наговорила психотерапевту лишнего. Будто бы что-то вспомнила. И беспокоится, что там, на пленке. Она не говорила прямо, что была под гипнозом, но…

Эти утверждения – хлипкая конструкция, ведь я их придумала.

Расти медленно снимает солнцезащитные очки и кладет их на приборную панель.

– Анжелика Одетта Данн, я расскажу тебе одну историю.

Мое имя. Настоящее. Он его знает. Сердце начинает колотиться.

– Мне было двадцать с небольшим, и перед отправкой на войну я пошел с дружками к гадалке на Венис-Бич[79]. Хотел узнать, убьют ли меня. И не важно, что гадалка намалевала себе точку на лбу черным маркером и бешено вращала глазами. Она пялилась на мою ладонь с минуту, а потом сказала, мол, извини, не могу сказать. А если я хочу узнать, погибну ли в бою, то еще за пятьдесят баксов она глянет на другую руку. Я был пьян и напуган, и пятьдесят баксов показались ерундой – лишь бы мне сказали, что я выживу. Дал вторые пятьдесят. А она и говорит, мол, ты умрешь.

История не вызывает у меня ничего, кроме раздражения.

– И теперь вы не верите, что я слышу голос с того света? Потому что какая-то фиговая калифорнийская гадалка умела пудрить мозги лучше вас? Как по-вашему, может психотерапевт Одетты что-то знать или нет?

– Пристегнись, – велит Расти, переключая передачу. – С превышением поедем.

57

Дом доктора Андреа Греко повис на краю утеса, будто его очень-очень аккуратно спустили туда на тросе. Большие окна, острые углы, суровые виды. Банни назвала бы дом крутой ловушкой, хотя и оценила бы, что у кого-то хватает духу жить в одиночестве на отшибе.

Удивительно, что нам открывает женщина – божий одуванчик. Больна? Улыбаюсь своей «конкурсной» улыбкой. Еще в машине, на сумасшедшей скорости, Расти уведомил меня, что во время краткого разговора с доктором мне следует держать язык за зубами. Я жестом «застегнула» рот на замок и всю оставшуюся дорогу сидела в наушниках.

Первым делом Расти показывает хозяйке свой значок и удостоверение личности, а меня представляет двоюродной сестрой Одетты и «родственницей, заинтересованной в установлении справедливости».

Все оказывается гораздо проще, чем я думала. Доктор Греко ведет нас на заднюю террасу.

– Ни хрена себе! – выпаливаю я и невольно опираюсь на стеклянную стену, похожую на музейный бокс для гигантского пейзажа. – Вот бы полетать здесь на дельтаплане.

– Тот, кто сказал, что счастье не купишь, не имел достаточно денег, – отвечает доктор Греко.

Расти бесится, что я уже нарушила обет молчания.

Я согласна с доктором. Будь у меня деньги, мы с мамой готовили бы курицу с клецками из книжки Бетти Крокер на мраморной черной столешнице, а не на узенькой полоске дешевой пластмассы между раковиной и кофейником в трейлере ее сестры.

Она могла бы заплатить моему отцу, своему бывшему бойфренду, чтобы тот никогда не возвращался, или нанять киллера, или уехать далеко-предалеко.

У меня были бы очки виртуальной реальности. Я могла бы обнять сегодня вечером маму, если бы захотела.

Деньги решают все. Это жизнь. Это счастье. Это шоры, которые я хочу иметь.

Вот только по доктору Греко не скажешь, что купить можно все. В солнечном свете она тощая, как моя тетка, которая ела готовый бутерброд с беконом на завтрак, а на обед и ужин – пила.

На маленьком столике стоит бутылка «Джонни Уокера» и ополовиненный бокал. Мы с Расти отказываемся от виски, но соглашаемся на прохладные бутылки газировки.

– Нам стало известно, что Одетта Такер посещала вас непосредственно перед своим исчезновением, – начинает Расти без предисловий. – Хотелось бы узнать зачем.

– Ответить было бы незаконно. Да и безнравственно.

– Она сказала, что вы тайно записали ее. Это тоже было бы безнравственно.

– И оказалось бы неправдой.

– Тогда почему она так решила?

Доктор пожимает плечами.

– Она сидела там же, где вы сейчас. В кресле, куда садились интервьюируемые, когда я собирала материал для книги. – Доктор указывает на большую вазу, увитую плющом. – В вазе камера. Но могу заверить вас, что ни сейчас, ни при Одетте она не работала. Я никого не записываю без разрешения.

Что это на ней надето? Свободная летящая хлопковая блуза, которая означает либо «Сегодня я чувствую себя жирной», либо «Я прячу оружие», а жира там никакого нет.

По пути сюда я погуглила доктора Греко. Когда-то она была самым известным и ненавидимым психотерапевтом Техаса. Бралась за любые дела и давала показания в суде во время самых скандальных и спорных процессов.

Однажды она свидетельствовала в пользу матери, которая застрелила троих своих детей, пока отец по телефону умолял их пощадить. После этого я перестала гуглить. В таких случаях я всегда думаю, что есть вещи похуже потери глаза. В последние два года частной практики доктор Греко наняла телохранителя, бывшего «зеленого берета». А потом внезапно бросила работу, без объяснения причин.

Главным открытием моих поисков стало видео на «Ютубе», где она выступает вместе с доктором Филом[80]. Я его сохранила, чтобы потом показать Банни. Она ненавидит психотерапевтов вообще и доктора Фила в особенности. Называет его Доктор Филлер, Дегенерат наук или просто Телепроститут. Каждый год 20 августа, в годовщину одного из самых отвратительных его твитов, Банни делает ретвит с эмодзи среднего пальца. Трудно поверить, но он действительно написал: «Если девушка пьяная, нормально с ней переспать? Ответьте „да“ или „нет“ на @drphil.#teensaccused».

В первую годовщину нашей совместной жизни Банни сказала, что благодаря мне изменила свое мнение об оклахомцах, а то до того оно было ниже плинтуса.

– Это ваша книга, о которой вы говорили? – Расти берет со столика книгу, которая лежала рядом с «Джонни Уокером». – «С черного хода», – читает он. – Да… ваша. Интересное название. Обложка замечательная.

Он показывает мне обложку: фотографию черной двери с десятками замков сверху донизу. Цепочек, запоров, амбарных замков, висячих, щеколд, защелок. В замках я разбираюсь.

– И обложка превосходная. И книга, – говорит доктор. – В ней собран весь мой профессиональный опыт. – Она берет бокал, допивает виски и наливает еще четверть. – Продали аж целых шестьсот тридцать один экземпляр.

Расти подходит к вазе и приподнимает ветку плюща.

– Вон там. Крошечная черная точка чуть ниже вашей левой руки. – Доктор указывает на камеру пальцем. – Я хотела сделать ее как можно менее заметной, чтобы люди забывали про нее и говорили свободно. Но это, пожалуй, объясняет, почему Одетта убежала отсюда. Она демонстрировала признаки паранойи еще до того, как уехала.

Расти закрывает плющом черную точку, так что если камера и работает, то нас на записи не будет. Это хорошо.

В дневнике Одетты не было явно сказано, доверяла ли она своему бывшему психотерапевту. Возможно, доктор поняла, что, если написать книгу «Все об Одетте», продастся гораздо больше шестисот тридцати одного экземпляра. Но мне совсем не улыбается стать героиней одной из глав.

– А вы не забеспокоились, когда она пропала вскоре после вашей встречи? – заходит Расти с козырей. – Наверняка же слышали в новостях.

– Я беспокоюсь обо всех пациентах. Но не вторгаюсь в их мир после того, как они встают с кресла в моем кабинете. – Доктор допивает виски. – Давайте закончим на этом. Без ордера я отвечу на два вопроса. Не больше.

– Хорошо, – соглашается Расти. – Одетта считала, что ее отец убил Труманелл и Фрэнка Брэнсон?

Я вскидываю голову. Быстро он. Не такого первого вопроса я ожидала.

– Понятия не имею. Второй вопрос?

– Одетта считала, что Уайатт Брэнсон сыграл роль в убийстве сестры и отца? Защищала его?

– Мы с Одеттой не дошли до обсуждения этого вопроса. И все же я записалась в число психотерапевтов, имеющих право посещать Уайатта на бесплатной основе во время одного из его пребываний в психиатрической лечебнице по решению суда. Мне не давало покоя лицо Одетты во время нашего последнего сеанса. Уязвимый ребенок. Без ноги. Шестнадцать лет. Наполовину сирота. Отец прямо как из фильма «Старикам тут не место»[81]. Мне нужно было убедиться, что Уайатт Брэнсон по выходе не собирается ее убить, потому что ей, как он думает, что-то известно. С моей стороны было неэтично посещать его, так что больше я к нему не ездила. Но вот что я скажу: я вышла из его палаты с полным ощущением, что он способен на убийство.

Доктор Греко проявила свое истинное лицо. Вот та женщина, которая переубеждала присяжных.

Расти смотрит на нее так пристально, что мне становится не по себе.

– И вы не предупредили Одетту?

– Я оставила сообщения. Отец не отвечал на мои звонки. У меня не было доказательств, что Уайатт что-то совершил. Я не могу сказать, что он виновен. Скорбящие люди ведут себя непредсказуемо, иногда их поступки кажутся доказательством вины. Тридцать лет я пытаюсь отличить одно от другого. Прочитайте книгу. Возьмите ее себе. – Доктор открывает обложку.

Достает из-за уха авторучку, запутавшуюся в седеющих черных прядях. Банни назвала бы ее подпись показушной.

Доктор Греко захлопывает книгу и подталкивает ее ко мне.

Никто не шевелится.

– Уайатт Брэнсон рассказал вам что-нибудь? – медленно спрашивает Расти. – О той ночи?

Доктор Греко встает, слегка пошатываясь:

– Он сказал, что блестки с заколки Труманелл держались на его коже несколько дней, но глупая полиция ничего не заметила. Он не мог заставить себя их смыть. Делайте выводы сами. А сейчас – убирайтесь.

Менее чем через минуту я уже открываю пассажирскую дверцу. Расти вполголоса чертыхается. Доктор Греко кричит что-то с крыльца, размахивая книгой.

– Иди возьми, – командует Расти. – Только быстро.

Улыбаюсь, как на конкурсе красоты, и спешу к доктору. Совсем не хочется, чтобы меня запомнили как-то иначе, чем приятную глуповатую девушку, помогающую правосудию.

– Ваша книга точно лучше той, что я сейчас читаю перед сном, – восторженно говорю я. – Было бы очень обидно ее забыть. Благодарю.

Доктор Греко не слушает. Пристально вглядывается в мой глаз. Искусственный.

Тянусь за книгой. Не успеваю ее схватить, как доктор намеренно роняет ее на землю.

Мы одновременно опускаемся на колени. Касаюсь книги, но доктор резко накрывает мою руку своей. Веет сладковато-пряным запахом виски. Теткин «парфюм».

Мысленно возвращаюсь в трейлер. Древняя пыль, от которой саднит в горле. Раскаленный алюминий, который оставлял красные полосы на коже, если задеть его в жаркий день. Ужасный зуд от укусов комаров, пролезавших сквозь дырки в сетке, которые я заклеивала скотчем. Искусственный глаз, ощущавшийся как камень и не совпадавший по цвету со здоровым, – тетка не разрешала мне вынимать его днем, потому что не выносила вида пустой глазницы.

Прошлое настолько захватывает меня, что я не сразу понимаю: чем бы мы тут ни занимались, доктор Греко не хочет, чтобы Расти об этом знал.

– Одетта рассказывала о девочке, которая отказывалась говорить, – шепчет она. – У меня странное ощущение, что это ты. Считай это профессиональным чутьем. Хочу тебя успокоить: я никогда не нарушала ее доверия. – Доктор неодобрительно кивает на патрульную машину. – Не знаю, зачем ты с ним связалась. Но вот что знаю точно. Одетта отдала бы жизнь за свою подругу Труманелл. За тебя. Но не хотела бы, чтобы ты умерла ради нее.

58

Отец появлялся раза два в год и неизменно привозил мне большую бутылку вишневой колы и пачку пластиковых червяков-приманок для ловли окуня. И уводил меня рыбачить в реке, к которой надо было спуститься по склону из трейлерного парка.

В последний раз он решил, что таким образом заработал право уединиться с мамой в трейлере.

Когда мы вернулись, она в красно-полосатом бикини загорала на террасе, если так можно назвать маленький деревянный квадрат со сломанными сосновыми перилами. Я несла окуня величиной с половину моей ноги.

Отец неспешно подошел к маме и расстегнул застежку бикини у нее на спине. Мама дала ему пощечину.

Мы думали, он сейчас уедет, потому что дверца пикапа хлопнула.

Когда он спустил курок, я как раз бежала к нему. Думала, обниму и это его остановит.

Две дробинки пробили мне глаз так точно, будто сработала некая система наведения. Лицо вокруг не было задето. Отец оставил нас лежать на земле. Я забилась под трейлер – к неподвижному черному пауку и парочке милых, почти мультяшных крысок. Там меня и нашла тетка, спустя полчаса вернувшаяся из бара.

К тому времени повсюду висела желтая оградительная лента, будто плакаты на кровавый день рождения.

Я не рассказала тетке, что, пока я сидела под крыльцом, один из копов в форме высказался про белый мусор из трейлера и по поводу размера маминой груди. Но мужчина и женщина, которые убирали маму в черный полиэтиленовый мешок, вели себя деликатно. Оба прикрыли глаза, перед тем как спрятать ее лицо от меня навсегда. Уверена, они молились.

Никто не знал, что я за ними наблюдаю.

Но за ту долгую минуту после того, как отец выстрелил в меня и раздумывал, не выстрелить ли еще раз, я поняла, что он всегда будет за мной следить.

59

Как только я запрыгнула в машину, Расти велел отдать ему книгу. Пролистал, потряс за корешок – наш междусобойчик с доктором Греко явно вызвал у него подозрения.

Не знаю, зачем ты с ним связалась. В голове крутится голос доктора Греко. Она меня предупреждала? Или просто сболтнула спьяну? Как много ей известно обо мне?

Проходит полчаса пути, и, когда почти максимальная скорость перестает таковой ощущаться, я нарушаю молчание.

– Итак? – нервно спрашиваю я.

– Что – итак? – говорит Расти.

– Вы верите доктору? Мне показалось, она намекала, что Уайатт убил Труманелл.

– Не новость.

– Доктор… не в себе, вам не кажется? Она так одинока.

– Если неоднократно продаешь душу дьяволу, именно это и происходит. Оказываешься в тюрьме. Просто в ее тюрьме окна большие. Доктор Андреа Греко принимала скоропалительные решения о защите преступников. Карма догнала. У меня есть приятели в полиции Далласа, которые праздновали ее уход на пенсию, будто свой собственный.

Расти опускает стекло и плюет.

Обратно плевок не прилетает – прямо чемпионское умение на такой-то скорости.

Расти смотрит на меня, а не на мелькающую дорогу. Будто читает мои мысли. Будто он совершенно безрассудный человек и это один из его методов допроса, из-за которых его прозвали Чудом. А может, всё вместе. Я же мысленно воплю, чтобы он снизил скорость.

– Возможно, опять тупик, – говорит Расти. – Не грузись. Мое расследование все время что-то тормозит.

– А нельзя сейчас притормозить, хотя бы немножко? – молю я.

– У близняшек футбол в шесть. Хочу успеть.

Однако стрелка спидометра слегка отодвигается от крайней отметки.

– Я видела их на церемонии в честь открытия памятника, – осторожно начинаю я. Что угодно, лишь бы разрядить напряжение. – Милашки. Как их зовут?

– Олив и Пимьенто. Не как в свидетельстве о рождении. Там Оливия и Пенелопа, в честь бабушек. Но я их зову Олив и Пимьенто. Так-то вот, Анжелика-Энджел-Энджи.

Я затаиваю дыхание, когда он обгоняет фуру.

– У меня в свидетельстве о рождении написано «Рассел Арнольд Колтон» в честь дедов. А у тебя? Уж точно не Анжелика Одетта Данн.

– Да вы уже знаете, что там написано.

– Ага, знаю. Красивое имя. Монтана. Красивое слово – «гора» по-испански. Тебя так мама назвала? И это имя ты стерла, будто его не было. Мне очень жаль. И что мама твоя умерла. И что твой отец – чертов подонок, который сделал так, чтобы ее больше не было.

Слезинка падает на сиденье. Расти видел? Он знает не только про имя, но и про глаз? И тоже, как все глупые люди, считает, что плакать я могу только одним глазом? Я плачу двумя, идиот.

– Ты боишься, что отец хочет тебя… убить?

– Вы должны знать, что его посадили из-за меня. – Сердитые слова вырываются сами собой. – Знаете, почему я копам не доверяю? Они мне наврали. Сказали, если я дам показания суду присяжных, ему дадут от двадцати лет до пожизненного. А потом прокурор скостил срок до трех лет, потому что ни ружья, ни других свидетелей не нашли. Я стараюсь следить за ним через соцсети, звоню инспектору по надзору. Отец может появляться в «Фейсбуке» целый месяц, а потом исчезнуть на полгода. Я узна́ю, где он, только если он ошибется и встанет рядом с каким-нибудь памятником, а барные стулья в их число не входят. У него сменилось девять инспекторов. Большинство из них называют меня «дорогуша», – мол, тебе не о чем беспокоиться, дорогуша. Я же просто живу одним днем. И пока мне это удается.

Благодаря моему волшебному глазу.

И словам Одетты.

Одно из них – стойкая.

Еще одно – находчивая.

– Позволь мне помочь тебе, девочка. Я могу заставить копов следить за ним, пока он не облажается, и тогда его упекут туда, где ему и место. Знаешь, где он сейчас?

Слово «девочка» раздражает. Звучит по-старчески слащаво, как «милая», «дорогая» или «малышка». Я только что вывалила все человеку, которому не доверяю. Может, это знак, что в душе я знаю: все почти кончено.

– У нас с напарником есть четкое предположение, где он, – заявляет Расти.

Это правда? Такое ощущение, будто Расти к чему-то клонит, но я за ним не поспеваю.

– В обмен на то, что мы займемся твоим папашей, ты вернешься домой к мисс Боните Мартинес с Клиффдейл-авеню. Договорились?

Вот оно.

– Вы знаете про Банни? – Не могу скрыть панику в голосе. – Вы ей звонили?

Она так гордилась, когда на выпускном я поднялась на сцену. На ней было желтое платье в цветочек и красные туфли на каблуке, а она никогда не носит каблуки, потому что, по ее словам, они делают ее похожей на корову. Я никогда не врала ей раньше, только в самом начале, про глаз. Ни на секунду, ни на единую секунду ей не пришло в голову вернуть меня в приют после того, как она случайно открыла дверь ванной.

– Я не разговаривал с мисс Мартинес… пока что. Так что пришло время рассказать про твои экстрасенсорные способности.

Меня переполняет ненависть к нему.

– Я засыпаю, – говорю я тихо. – И Одетта приходит ко мне. Мы всегда на озере, таком зеленом, будто это огромное ведро с краской. В конце она погружается в воду. Губы. Нос. Глаза. Макушка. Остаются идеальные круги на воде. Как будто метка на карте, только круглая.

Расти сворачивает на парковку у библиотеки и останавливается рядом с моей машиной. Я так увлеклась разговором, что едва заметила, что мы уже в городе. С каждой милей выражение лица Расти становилось все страшнее и злее.

Доктор, она его раззадорила.

Понадобилось лишь немного золотых блесток.

Скорее всего, Расти не на матч торопится. А за Уайаттом, может в последний раз.

– Если не будешь сотрудничать со следствием, покинь город, – рычит Расти. – Сделаешь?

Киваю. Ложь.

60

Из библиотеки выпархивает шумная стайка ребят. Обычных. Расти умчался сразу, как только я закинула рюкзак на плечо и пошла к машине. Теперь я сижу внутри, до упора подняв стекла, и думаю, не погибнет ли Уайатт из-за меня.

Я не верю, что Одетту убил Уайатт. Или Расти, или Финн, если уж на то пошло.

Вот в чем проблема. Я ведь и от отца не ожидала, что он окажется убийцей.

На руку падает слеза. Это что-то новое – плакать одиночными слезами.

Однажды я видела высохшую слезинку под мощным микроскопом. Она была похожа на черно-белый аэрофотоснимок оклахомского ранчо: извилистые ручьи и четкие очертания построек. Учитель сказал, что под микроскопом слезы выглядят по-разному, в зависимости от того, от радости мы плачем или от горя.

Именно это я и пытаюсь сделать: найти Одетту в аэрофотоснимке одной-единственной горькой слезы. Может, это и не важно. Может, весь наш мир – всего лишь чья-то слеза.

Одетта записала номер телефона Уайатта в свой «кулинарный» дневник, будто знала, что он мне понадобится. Проблема в том, что я не могу вспомнить последовательность последних четырех цифр, помню только, что там были восьмерки и нули.

Напоминаю себе, что цифры – моя стихия, они меня успокаивают, а мой идеальный результат на экзамене по математике – одна из причин, почему у меня полная стипендия. Надо только, чтобы пальцы перестали дрожать.

Существует всего шестнадцать возможных вариантов этих четырех цифр.

Будь их десять, получилась бы тысяча. Двадцать – миллион. Тридцать – миллиард.

Если продолжать удваивать, вскоре окажешься в области чисел, которые используют для расчета субатомных частиц во всем Млечном Пути и в военном шифровании. Я пытаюсь с помощью этой логики убедить Банни, что лотереи – развод. Она же просит не лишать игру элемента чуда.

Однако шестнадцать комбинаций – вполне разумное число.

Набираю номера. Восемь автоответчиков, два подростка, магазин одежды, «Макдональдс» и какой-то старичок.

На четырнадцатой попытке слышу голос Уайатта, слегка удивленный, будто ему не так часто звонят или он забыл о моем существовании.

– Это Энджел, – говорю я нетерпеливо. – Надо поговорить. Я сегодня виделась с психотерапевтом Одетты. Доктором Греко. Она говорит, ты тоже с ней встречался. Она говорит…

– Хватит.

– Уайатт, ты убил Труманелл?

– Нет.

– Знаешь, кто это сделал?

– Да.

У меня перехватывает дыхание.

– А Одетту? – запинаясь, выговариваю я.

– Нет.

– Что было закопано там, где исчезла Одетта?

– Пистолет.

– Если ты знаешь убийцу Труманелл, почему ты его не сдал? – Я почти шепчу. – Чего ждал? Убийца мертв?

– Труманелл хочет, чтобы я не лез в это дело.

– Пожалуйста, скажи мне, кто убийца! – умоляю я. – Пожалуйста, Уайатт! Не мне, так Расти.

Слышу дыхание в трубке.

А теперь – нет.

– Не вешай трубку, пожалуйста, ну прошу тебя! – кричу я в телефон. – Я думаю, Расти с напарником едут за тобой. Не знаю, что они сделают на этот раз, чтобы получить ответы. Уайатт! Пожалуйста! Если не хочешь говорить, просто уезжай.

Меня саму удивляет мое отчаяние.

Тишина.

– Уайатт, ты здесь? Труманелл меня не волнует, Одетта хочет, чтобы ты уехал. – Я замолкаю. Телефон так плотно прижат к уху, что я слышу собственный пульс. – Пожалуйста, скажи что-нибудь.

На другом конце раздается краткий звук: то ли глубокий всхлип, то ли горький смешок. И тут я понимаю: знание того, что это было, может все изменить.

А потом Уайатт исчезает, напоминая мне о том, что спасатель из меня так себе.

И часа не прошло, а я уже снова в парке. Проезжаю мимо озера, мимо любимого места Расти и сворачиваю на дорогу без указателей. Спустя примерно милю нахожу подходящее место.

Открываю багажник. Там ничего нет, кроме лопаты и пилы.

Банни однажды сказала: главное – принять обдуманное решение, а дальше пусть все идет своим чередом. Вряд ли она бы назвала обдуманным решением напилить веток и спрятать машину в лесу. Но я почти уверена, что на ней установлен как минимум один трекер прокатной компании и еще один – от Расти. А я не готова уезжать из этого города. По крайней мере, сейчас.

Отступаю на шаг и футболкой вытираю грязь и пот со лба. Поправляю ветки. Не идеально, но сойдет. Перед тем как тронуться в путь, нащупываю в рюкзаке рукоятку пистолета.

Не знаю зачем. Он не заряжен.

Есть черта, которую я никогда не переступлю. Ни за что не стану никого убивать, в отличие от отца.

61

Однажды отец подослал ко мне наемного убийцу.

Осенний пикник в большом далласском парке, куда приходили приемные семьи со своим угощением, был в самом разгаре. Все говорили, что в этом празднике главное – еда, но это полная чушь. Потенциальные усыновители присматривали ребенка, которого еще можно превратить в нечто путное или потерпеть ради пособия. Чувствуешь себя как на выставке собак. Но как иначе попасть в семью?

Наевшись хот-догов и шоколадных пирожных, мы с Мэри и еще шестью девчонками удалились к ряду цепных качелей в стороне от главного сборища.

Мы уже бывали на таком мероприятии не раз. У старших девчонок вроде нас шансов не было. А вот маленькую Люси Альварес мы заставили держаться поближе к столу с десертами, хотя она отчаянно просилась пойти на качели и почитать «Гарри Поттера». В тот день она познакомилась с мексиканской семьей, которая в итоге скупила ей все на свете книги Джоан Роулинг.

Пикник шел примерно час, когда какой-то мужчина отделился от толпы и зашагал в сторону качелей. В одной руке он держал клочок бумажки. Другую прятал в кармане куртки.

Когда он подошел совсем близко, я узнала в нем одного из старых дружков отца со времен работы в нефтянке. Прошло уже шесть лет, а тогда мне было всего семь, но я его запомнила. Это он показал мне, как наточить рыбацкий нож о камень, найденный возле железнодорожных путей. Сказал быть осторожной: нож может распороть мне живот, как спелый персик.

В этот раз он без каких-либо приветствий пошел вдоль ряда качелей, будто выбирал малолетнюю проститутку, и пристально всматривался каждой в глаза. Бейдж у него на груди был не совсем такой, как у остальных. Там было написано «Билл Смит», хотя отец всегда звал его Хэнком. Неплохо придумал – заявиться на пикник.

Все качели остановились. Он шел вдоль ряда, и его обдавало волной девичьей ярости.

Дыхание перехватило. Мне удалось углядеть, что́ у него в руке: фотография.

Я сидела на четвертых качелях. Мэри – на пятых. Передо мной Хэнк резко остановился. Стоял и смотрел: то на меня, то на фотографию. Я мысленно благодарила приют за обилие углеводов в рационе, поскольку мои щеки округлились. И конечно, Одетту. За волшебный глаз.

Хэнк никак не мог понять: я это или нет. Цвет моих глаз ни с каким другим не спутать. Но отец-то велел искать девочку без глаза или с очень дешевым искусственным. Он же сам видел черную дыру вблизи. Мой глаз стал главным аргументом прокурора против ужасной сделки со следствием.

А теперь у меня были два идеальных зеленых глаза.

И Хэнк никак не мог решить, что делать.

Я затаила дыхание. Руку убийца по-прежнему держал в кармане. Что у него там? Пистолет? Или тот самый рыбацкий нож, который он учил меня точить?

Я будто слышала его мысли. Вдруг я убью не ту девчонку?

Мэри встала с качелей. Шрам отливал синевой на солнце. Крепко сжав цепи, Мэри то привставала на цыпочки, то опускалась, будто она в пуантах, – балет был ее детской мечтой. На самом деле так она всегда разминалась перед дракой.

Я не могла допустить, чтобы Мэри погибла из-за меня.

Сзади, по тропинке, пересекавшей зеленую лужайку, к нам решительно шагала женщина с крошечной собачкой. Хэнк, сосредоточивший все внимание на мне, ничего не замечал, пока у его ног не раздалось тоненькое рычание.

– Этот человек пристает к вам? – спросила женщина, обращаясь ко мне.

Уходи, лихорадочно думала я.

Спасайся.

Спаси моих подруг.

Меня уже не спасти.

Но слова не шли. Во рту пересохло, язык будто прилип к нёбу, а сама я примерзла к черному резиновому сиденью.

– Да я просто дочку ищу, – протянул Хэнк.

– Ищите в другом месте, – велела женщина.

Она подняла телефон так, чтобы было видно экран с номером 911 и занесла палец над кнопкой вызова. Ее взгляд был прикован к руке Хэнка, которую тот держал в кармане.

Мэри закончила свою разминку и перестала пружинить на цыпочках, готовая к броску.

Клубок шерсти, Мэри и незнакомая женщина – до смешного мелкие – встали на мою защиту, как питбули.

Перед тем как направиться в сторону парковки, Хэнк бросил на меня взгляд, в котором читалось: «Я с тобой еще не закончил».

Незнакомка не сводила глаз с его спины, пока не убедилась, что он не передумает и не вернется. А собачка уже качалась на качелях, уютно устроившись на коленях у Мэри.

Женщина повернулась ко мне и с улыбкой протянула руку. До сих пор помню, что от ее прикосновения веяло речной прохладой. Я будто прошла обряд омовения от грехов.

– Безошибочно определяю ублюдков, – сказала моя спасительница. – Меня зовут Банни.

62

В этом жилом районе пугающе тихо. Я слышу только собственное дыхание и ритмичные шаги по тротуару.

Пять лет назад здесь стояли лишь скелетные остовы будущих домов. В то первое утро в доме Мэгги я проснулась от удара молотка за окном, эхо от которого, как от выстрела, пробирало до костей.

Я тогда отодвинула занавеску в гостевой комнате и подумала, что любой из рабочих, балансирующий на стропилах, может оказаться моим отцом. Его называли королем экстрима с буровой вышки в Элк-Сити[82] за то, что он мог взобраться куда угодно.

Это он научил меня лазить по деревьям, которые густо росли возле реки, где мы рыбачили. «Дело не в сложности самого дерева, а в твоей способности понять, как оно устроено», – протяжно говорил он. Когда я, как мартышка, повисала на хлипкой ветке, он не помогал мне спуститься, а с отвращением уходил, бросив: «Думай, Монтана. Обдумывай каждый шаг».

И вот я на Нормальной улице в США, где и дерева-то нет, чтобы залезть, и совсем не могу соображать ясно.

Потому что нормального ничего нет. Кругом ложь.

Район назван Поконо-Эстейтс в честь очень далеких гор в Пенсильвании, а здесь гор нет и в помине.

Сказочные башенки на дорогих особняках притворяются третьим этажом, но на самом деле их два.

Я сбиваюсь с шага и замираю посреди тротуара.

Улица Маунтин-Вью-драйв, 526.

Вместо красной глины – ярко-зеленый газон с аккуратно взрыхленной кромкой.

Дверь красная, а не черная.

Все жалюзи плотно закрыты.

Мне так же страшно, как и пять лет назад.

Никто не открывает.

Вглядываюсь в стеклянный ромб на двери. К моему удивлению, сквозь него просматривается вся прихожая и даже кусочек гостиной. Деревянных ангельских крыльев над диваном больше нет.

Может, я ошиблась домом? Мэгги нарочно указывала неправильный адрес на открытках ко дню рождения? От этой мысли становится больно.

Мэгги всегда заботилась о безопасности: закрывала все жалюзи, набирала код на панели сигнализации. Пять лет – срок немалый, но, если мое лицо сейчас появилось на экране компьютера, Мэгги, без сомнения, меня узнала.

Почти подхожу к бордюру, и тут меня окликает Мэгги.

* * *

Она заключает меня в объятия так стремительно, будто ловит мячик, который вот-вот укатится на проезжую часть.

Ее мокрые волосы касаются моей щеки. Пахнет фруктовым шампунем, отчего к горлу подкатывает комок. Сначала я думаю, что она так рада меня видеть. На самом же деле она поспешно увлекает меня к двери, а я пытаюсь справиться с рыданиями.

Мне кажется, что моя кожа плавится под солнцем будто воск. В ногах пульсирует боль: я бежала сюда от парка по раскаленному шоссе. Мышцы все еще ноют после того, как я пилила ветки.

В прихожей, за закрытой дверью, Мэгги буквально поедает меня взглядом.

Длинная царапина от колючей проволоки.

Синяки и грязь на коленях.

Сопли текут ручьем.

Сквозь дурацкий спортивный бюстгальтер проступают соски – признак взрослости.

Взгляд Мэгги останавливается на моих глазах, где, по словам Банни, за зеленой завесой прячется моя душа. Почему я не могу перестать плакать?

По глазам Мэгги тоже нелегко понять, что она думает. Она только что из душа, поэтому, наверное, и не открыла сразу. Такая же невысокая, какой я ее помню. Но худощавее, мускулистее и без прежней теплой улыбки.

Еще на улице она шепнула мне на ухо: «Так рада тебя видеть». Но теперь мы стоим в шаге друг от друга, и она молчит. Не задает очевидных вопросов: «Что ты тут делаешь?», «Почему плачешь?». Но я чувствую, что́ она думает. «Зря я открыла дверь».

Вытираю нос рукой. Как стыдно!

– Гормоны. Банни говорит, что это подростковые гормоны.

От этих слов Мэгги улыбается. Широкой, фальшивой улыбкой. Не помню, чтобы раньше она делала что-нибудь неискренне.

– С удовольствием послушаю про твою приемную маму, – говорит Мэгги, будто мое появление полностью соответствует нормам приличия и оговорено заранее. – Лола на детской вечеринке у бассейна в соседнем доме. Беа – в летнем лагере, прыгает на надувных батутах. Девочки тоже будут так рады тебя увидеть!

Лоле было всего три, когда мы бегали по дому с повязками на глазах и лепили кривоватые кексы. Сейчас ей восемь. Если она меня и помнит, то смутно. А малышка – тем более.

Скажи что-нибудь еще, Мэгги. Искренне.

Мэгги проводит меня через «полосу препятствий» на полу гостиной: ноутбук с погасшим экраном, стопку документов с синими стикерами, светло-рыжего кота, который нисколько не желает сдвинуться с места, несколько порванных детских книжек с картинками.

Не успеваю опомниться, как мы уже на кухне. За спиной Мэгги, на холодильнике, под магнитом в виде Микки-Мауса – моя выпускная фотография, где я стою возле магнолии в саду Банни.

Слезы подсыхают. Но мне вдруг становится трудно дышать. Перед глазами пляшут сполохи. Микки-Маус будто оживает: удваивается, утраивается…

Ладонь Мэгги на моем плече кажется ледяной.

– На этом самом месте мы виделись в последний раз, – шепчу я.

– Я так по ней скучаю. – Лицо Мэгги искажает боль.

И тут я понимаю, почему она вела себя нерешительно. Присылала открытки с пятидесятидолларовыми купюрами, но ни разу не приехала – ни в приют, ни к Банни, даже ненадолго, хотя я и внесла ее в список разрешенных посетителей.

Мэгги пришлось убрать Одетту в дальний ящик.

А я своим появлением извлекла ее на свет божий.

Мэгги сидит там же, где сидела Одетта, когда дала мне те шесть слов.

На этот раз я будто оправдываюсь за свое тогдашнее молчание. Говорю без остановки.

Я рассказываю Мэгги все.

Про отца.

Маму.

Банни.

Синий дом.

Зеленое озеро.

Поваренную книгу Бетти Крокер.

Окровавленные ботинки в шкафу.

Хромого человека на кладбище.

Финна. Расти. Уайатта.

Шесть слов.

И про то, что я все бегу, бегу, бегу…

Мэгги тянется через стол и прижимает палец к моей татуировке-сердечку. Скорее всего, специально. Говорит, что постоянно чувствует себя виноватой, что Одетта приходит к ней во сне и они вместе летают на огромной черной летучей мыши.

Она уверяет меня, что все будет хорошо. Вновь кажется той Мэгги, которую я помню.

Но тени со слепой стороны начинают что-то нашептывать.

Лола разглядывает мое лицо с трогательной серьезностью, на которую способен только восьмилетний ребенок. Просит вынуть глаз и вставить его обратно. Потом осторожно гладит меня по щеке, будто я хрупкая статуэтка.

В своей фиолетовой комнате она показывает мне альбом с вырезками, где хранится прощальная записка, которую я оставила ей под подушкой. Там же – повязка с пайетками, которую мы смастерили вместе. Она лежит в запечатанном пакетике, прямо как губная помада Труманелл в книге Бетти Крокер.

От этого альбома меня бросает в дрожь. Я теперь тоже легенда, хранящаяся между страницами. Точно так же, как Одетта. И Труманелл.

Финн сейчас листает страницы Одеттиного альбома. Или сжигает их. Я по глупости не дочитала книгу и теперь, возможно, никогда не узнаю, что там в конце.

Мэгги настаивает, чтобы я осталась на ночь, и по-матерински строго велит мне больше никогда не переступать порог Синего дома. Она там не была уже несколько лет. Финн ее не пускал. Она называет дом «Одеттин склеп», что одновременно и жутко, и точно.

Мэгги теперь оказывает бесплатную юридическую помощь некоммерческим организациям. В ее доме больше нет чужих. Это означает, что гостевая комната почти всегда пустует. Мэгги говорит, что «исчезновение Одетты… полностью изменило ее взгляд на мир», и ее глаза наполняются слезами.

Род по-прежнему работает в неотложке и сегодня дежурит в ночь. Завтра мы сядем втроем и все обсудим. Я знаю, что это значит: Род отвезет меня домой, к Банни. В груди поднимается тихая паника, я будто медленно закипаю изнутри.

Мы смотрим диснеевские фильмы, готовим попкорн, качаемся на качелях во дворе. Обычная жизнь. После пиццы Мэгги включает мультики, и я устраиваюсь поуютнее – с каждого бока по сонной малышке.

Около девяти Мэгги говорит, что ей надо позвонить, и уходит в спальню. Отсутствует двадцать минут. Тридцать.

Возвращается с покрасневшими глазами.

– Мама, – поясняет она. – Это тяжело. Несколько лет назад у нее был инсульт. Я звоню ей каждый вечер. Медсестры в пансионе говорят, что мой голос ее успокаивает. Через пять минут она уже не помнит, что я звонила. Но важен ведь сам момент, верно? Надо жить здесь и сейчас.

На экране синий кролик обнимает зеленого койота.

Мне так хочется верить в Мэгги. И в счастливый мультяшный мир.

Мэгги укрывает меня прохладным одеялом, будто маленькую. Так делала мама. Те же бежевые занавески, что висели здесь, когда мне было тринадцать, скрывают меня от внешнего мира. Будто и не было этих пяти лет и я все время бегу на месте.

Около полуночи Лола вылезает из своей кроватки и приносит мне пушистое фиолетовое одеяло с крошечными розовыми сердечками. Снова гладит меня по щеке. Говорит, мол, пусть клопы не кусают.

Я пытаюсь уснуть. Дождаться завтрашнего дня.

Но внутренний голос настойчиво повторяет два слова:

Забери Бетти!

63

Фонарь на крыльце светит холодным светом. Флаг безжизненно повис. Во всех окнах темно. Машин во дворе нет.

Синий дом. Склеп Одетты.

Глотаю густой, душный воздух, но надышаться не получается. Ноги как ватные после еще одной пробежки в три мили. Кожа поблескивает в лунном свете. Всю дорогу сюда я думала о том, в чем абсолютно уверена.

На ботинках Одеттиного отца была кровь Труманелл.

Подковыливаю к двери и вставляю ключ в замок. Щелкаю выключателем на кухне. Мне все равно, кто увидит свет сквозь занавески. Главный страх я ношу с собой.

Синяя тарелка сохнет на полотенце – там, где я ее оставила. Стулья аккуратно задвинуты под стол. Все вещи на своих местах.

Даже поваренная книга Бетти Крокер.

Финн вернул ее на полку.

Отпечаток окровавленной ладони на том же месте – плотно приклеен под полиэтиленовым файлом. Быстро пролистываю страницы – вроде бы ничего не вырвано.

Можно дочитать все до конца. Каждое слово, которое оставила после себя Одетта.

Почему теперь Финн хочет, чтобы я это сделала?

Заглядываю под каждую кровать, проверяю за каждой дверью. Звоню Финну, но вызов перенаправляется на голосовую почту. Кому еще позвонить? Расти? Я ему не верю. Попробовать дозвониться до Уайатта? Убедиться, что с ним все в порядке? Но ему я тоже не верю. Мэгги? Я не доверяю и ей.

Как там говорит Банни? Если никому не доверяешь, может быть, проблема в тебе?

Засовываю Бетти в рюкзак рядом с пистолетом. Сгребаю все свои вещи из ванной и с полки в шкафу и тоже запихиваю в рюкзак.

Уже у двери замечаю грязный след на кухонном полу. Меня охватывает непреодолимое желание стереть все, что напоминает обо мне. Все до единого следы моего пребывания здесь. Каждую ворсинку, хлебную крошку, капельку зубной пасты.

Принимаюсь полотенцем оттирать свои отпечатки пальцев с кухонного крана и вдруг понимаю, как это глупо.

Моя кровь из мозолей и царапин уже въелась в простыни. Волосы застряли в сливе ванны. Частички кожи прилипли к липкой ленте, которой я заклеивала коробки.

Беру себя в руки.

Крепко и вызывающе прижимаю ладонь к холодной стальной дверце холодильника.

Я была здесь.

Запомните меня.

* * *

Я снова в кладовке с Бетти.

Стараюсь изучить все методично, как во время учебы, чтобы на этот раз ничего не упустить. Слова сливаются в сплошной поток. Мышцы так ноют, что я едва могу шевелиться.

Я знаю, что щеку мне щекочет одна из Одеттиных розовых юбок, но все равно раз за разом отмахиваюсь от нее, будто от паука.

Сна не будет. Только передышка.

Еще несколько часов – прочитаю Бетти, соберусь с мыслями. Так я себе твержу. Уйду на рассвете, до того как Мэгги обнаружит пустую постель. «Убер», такси, автобус, автостоп – способ сбежать всегда найдется.

Я приоткрыла дверцу кладовки ровно настолько, чтобы тонкий лучик света от настольной лампы проник внутрь и лег мне на ногу. Лампу я оставила включенной, чтобы она чуть-чуть меня успокаивала, как крошечный костер. Но спокойствия нет и в помине.

Снова смотрю на запись передо мной. Одетта разоблачает то, что говорилось в документальном фильме под названием «Подлинная история Тру».

«Подлинная история Тру»: Труманелл увлекалась колдовством.

Правда: Девочки-чирлидеры гадали по руке, чтобы собрать деньги на благотворительность.

«Подлинная история Тру»: Труманелл пришла в школу со странными отметинами на шее.

Правда: В одиннадцатом классе у нее был дерматит.

«Подлинная история Тру»: Труманелл пыталась утопиться.

Правда: Однажды на вечеринке у озера она так долго плавала под водой, что половина футбольной команды бросилась в воду ее спасать. А она вынырнула и рассмеялась.

«Подлинная история Тру»: Спустя год после исчезновения Труманелл сантехник, чинивший трубу в доме Уайатта, услышал стук на чердаке. Уайатт сказал, что это белки.

Правда:????

На следующей странице – странный верлибр. Луна встает, кукуруза шепчет, пикап переворачивается, нога умирает.

Рядом – набросок надгробия с надписью: «Здесь покоится нога».

Под этим – слова, которые меня добивают.

Папа сказал, я могу сделать из своей ноги оправдание, а могу – историю.

Эта книга – ее история. Может быть, ответ, который я должна в ней найти, состоит не в том, как Одетта умерла, а как она жила. Как безумие и здравый смысл, разорванная и здоровая ткань сплетаются воедино и возникает прекрасный человек.

Долистываю до последней страницы – почти нечитаемой.

Взгляд невольно скользит вниз.

И тут ход времени резко дает сбой.

Говорят, если внезапно пробивает дрожь, значит кто-то прошел по твоей будущей могиле. Наверное, Одетта тогда содрогнулась. Предчувствовала будущее пять лет назад. Ей, наверное, показалось, будто что-то коснулось затылка, а это я перебираю страницы, сидя в кладовке.

Не сдавайся.

Это последнее, что она написала. Себе. Мне.

На кратчайший миг мы становимся единой вибрацией в этом временно́м разломе.

А затем я снова остаюсь наедине с бумажной страницей и словами Одетты.

64

Резко просыпаюсь и задеваю один из Одеттиных протезов. Тот падает, сбивает Бетти с моих колен, страницы разлетаются по полу.

Что-то звякнуло? Не шевелюсь, хотя каждый нерв вопит: «Вставай!» В ушах тоненький высокий звон. Бесшумно подбираю листы с пола.

Карандашный рисунок дома и сарая.

Набросок в стиле да Винчи: кость ноги.

Уже собираюсь вложить эскиз обратно в книгу, но замечаю каракули внизу страницы. Те же самые синие чернила, которыми Одетта писала в начале дневника, в семнадцать лет, через год после аварии.

Приоткрываю дверцу кладовки, чтобы впустить побольше света. Да, каракули. Чуть ли не иероглифы.

Про звук я уже не думаю.

Да Винчи писал перевернутыми буквами – зашифровывал свои потрясающие открытия. Я узнала про зеркальное письмо из документального фильма о нем, который посмотрела тысячу лет назад, не подозревая, что та временна́я точка соединится с этим мгновением.

Он выписывал по-итальянски невероятные гениальные завитушки. Одетта писала по-английски девчачьим круглым почерком, как и я.

Подношу страницу к глазам. Кажется, Одетта тоже писала задом наперед.

И вот я уже держу страницу у зеркала в ванной.

Круглый почерк Одетты. Мои ярко-зеленые глаза. Мы обе заперты в зеркале и пытаемся что-то сказать друг другу.

На этот раз звяканье железа на крыльце – не плод воображения.

Как и буквы в зеркале, волшебным образом сложившиеся в слова.

Я не хочу умирать.

Листок выскальзывает из пальцев.

Именно в этот ночной час приносят лопаты на крыльцо Синего дома.

И ни один звук не бывает безобидным.

Думай, Монтана. Обдумывай каждый шаг.

Так велел отец, когда я изо всех сил карабкалась на труднодоступную ветку дерева. Слышу эти слова так отчетливо, будто он прячется за занавеской душа.

Резко отдергиваю ее.

Ползу на четвереньках в прихожую, а в голове крутятся слова из зеркала, будто назойливый мотив.

Снаружи входная дверь заколочена досками. Отсюда в дом не попасть.

Выключаю лампу в комнате Одетты и как можно тише приоткрываю окно. Внутрь льется воздух. Розы и бархат – парфюм этого городка. Похоже на какой-то дурман. Нигде прежде я не ощущала такого аромата в воздухе.

В обычный день я бы вдохнула поглубже. Но сегодня от этого запаха жжет горло. Слова в зеркале отражают мой собственный ужас.

Я не хочу умирать.

Моя героиня, Одетта, написала это в невыносимых муках. Девушка, выводившая слова задом наперед в доме, полном секретов.

«Дом, милый дом» – вышито на подушке в гостиной. Но правду всегда следует искать на неприглядной изнанке: путаница, уродливые узлы, дорожки стежков, которые пересекаются там, где не должны, как жизненные пути моих родителей.

Прокрадываюсь к крыльцу; кусты меня скрывают, но недолго. Подтягиваюсь за перила и оказываюсь в луче света. Лопаты нет. Надписей красным лаком для ногтей тоже. Только жухлые листья, грязь и коврик, такой протертый, что надпись на нем едва угадывается.

Звяканье повторяется. Ветер колышет цепь качелей на крыльце, и она стучит в окно. Этот звук я слышала? Обхожу дом против часовой стрелки, держась вплотную к стене. На заднем дворе – голая веревка для белья, сарай. Еще один старый дуб. Заворачиваю обратно к кухне.

Дверь слегка приоткрыта.

Меня захлестывает паника.

Я закрыла дверь? Заперла? Бешено бьющееся сердце подсказывает, что да.

Мне нужно забрать свои вещи. Обязательно.

Документы с моим адресом. Адресом Банни.

Мой пистолет. Пистолет Банни.

Никогда не прощу себе, если из-за меня в ее дверь постучится ужас.

Проношусь через темную кухню – неуклюже и бешено. В спальне Одетты резко включаю верхний свет. Свет – это хорошо. Это честно.

Дверца кладовки распахнута. Я ее так оставила?

И что это лежит на подушке Одетты?

Подхожу ближе. Еще один прозрачный пакетик. Маленький. Из поваренной книги?

Нет. Я там такого не помню. Содержимого не видно из-за бурых пятен.

Надо позвонить Расти, так? Пакетик может быть уликой, которую надо сохранить.

Легкий, будто внутри морская ракушка.

Это какая-то западня?

Твержу себе: «Не надо», но все равно вываливаю содержимое на мягкую белую постель Одетты.

На меня смотрит глаз.

Ненастоящий. Не та дешевая зеленая подделка, которую тетка купила, чтобы заткнуть мне пустую глазницу. И не предыдущий протез, который отец украл из ванной трейлера, чтобы сообщить мне: он больше не заключенный оклахомской тюрьмы, а теперь я его пленница.

Искусственный глаз на кровати Одетты грязно-коричневого цвета. Я никогда его раньше не видела.

Мой отец обычно играет в такие игры. Задолго до того, как изувечить меня, он вырезал глаз у большеротого окуня и тайком положил его маме в чай. Она его чуть не проглотила. И все равно отпускала меня с ним на рыбалку, потому что ей казалось: это лучше, чем хоть раз сказать ему «нет».

Надо позвонить, пока еще могу. Один звонок. Нутром чувствую, что надо. Расти? Финну? Уайатту? Мэгги? Банни? Нащупываю телефон. Он был выключен, чтобы Расти с напарником меня не отследили, и теперь включается бесконечно долго. Экран загорается, но пальцы дрожат, и я промахиваюсь мимо всех нужных цифр. Телефон выскальзывает из руки.

Как только он касается пола, свет гаснет.

В следующее мгновение раздается выстрел.

Плечо обжигает. По коже стекает капля чего-то теплого, как сироп.

Падаю на пол. Я знаю, что подо мной пол, но одновременно это – твердая земля. Я одна, хотя мама лежит совсем рядом. Моя рука тянется к ее руке, на кольце с аметистом – моим зодиакальным талисманом, которое она подарила мне на день рождения, крошечное пятнышко крови.

Мне восемнадцать. И одновременно десять.

Эффект неожиданности – вот что убивает. Даже если ожидаешь нападения, оно все равно застанет врасплох.

Одетта не хотела умирать. Но умерла.

Ныряю под невероятно низкую кровать. Плечо вопит от боли. Я под трейлером с пауком и крысами, глаз нестерпимо жжет.

Я таракан, что сплющивается и протискивается в щели.

Молюсь, чтобы человек в Синем доме растерялся. Не стал водить пистолетом под кроватью. Подумал, что я как-то проскользнула мимо него. При первом же шорохе в коридоре я тихонько доползаю до ванной и захлопываю дверь.

Один выстрел – ничто в трейлерном парке. На улице маленького городка, наверное, тоже. Петарда, чихнувший двигатель, мусорный бак, который с грохотом уронил на асфальт рабочий, повисший на борту мусоровоза и злящийся на свою жизнь. Если выстрела два, ты уже встаешь и подходишь к окну. Три или четыре – и ухо улавливает мерзкий трескучий призвук. Значит, пистолет. Вот тогда ты звонишь в полицию.

Этот человек не хочет, чтобы кто-нибудь вызвал полицию.

Он не станет палить наугад сквозь дверь ванной – ведь я уже в ловушке и можно просто пнуть дверь, отдернуть занавеску и сделать один точный выстрел, приглушенный утиным пухом. Таков его план. В руках он держит Одеттину белоснежную подушку.

Удар титана по кости. Почти самый ужасный звук, который я только слышала. Он рассекает воздух и отдается в позвоночнике, когда я, подкравшись сзади, врезаю Одеттиным протезом убийце по бедру. Один раз. Второй.

Я была не в ванной, кусок ты дьявольского дерьма. А в кладовке, и мне хватило времени продумать, как спастись.

Убийца тяжело оседает на пол и ударяется головой о плитку. Пистолет улетает за унитаз.

Я не в силах отвести взгляд.

Удивительно, что я победила, а Одетта и Труманелл – нет.

Удивительно, что это не мой отец.

Не Финн.

Не Расти. И не Уайатт.

Немолодой. От него пахнет потом, тленом и тем самым сладким и жутким парфюмом этого городка. Глаза закрыты, так что неясно, какого они цвета. Нога неестественно вывернута.

Если до этого он не хромал, то теперь будет.

Надеюсь, не умер.

Не хочется говорить Банни, что я убила человека с распятием на груди.