Несколько месяцев Лара пребывала в полном нервном опустошении и недоумении, по привычке ежедневно накрывая ужин на четверых, но, спохватившись, одну тарелку с приборами быстро убирала в старый деревянный буфет со стеклянной витриной. Лихорадочно мыла посуду после скудной трапезы, машинально в выходные и по приходу с работы делала влажную уборку, но вскоре обременительную сию затею забросила, поскольку оказалось, что поддерживать порядок вроде как и не для кого. И так нормально. Интуитивно она не давала чувствам обиды и негодования вырваться наружу, обещая себе держаться, как струна, в трудных жизненных обстоятельствах, полагая, что теперь главная забота — дети, хоть и вымахавшие выше ее ростом. Скоро оставшиеся домочадцы расползлись кто куда и стали редко приходить домой вовремя. Каждый наглухо замкнулся в себе, как в раковине. Правда, проявлялось это по-разному. К примеру, совершеннолетняя дочь пустилась было во все тяжкие, с боевой раскраской, флаконом лака на взлохмаченной голове и сигаретным дымом наполовину с крепким винным перегаром, но вскоре нечаянно влюбилась в человека намного старше ее и все реже вспоминала дорогу домой. Сын порой тоже не гнушался табаком, курил исподтишка, но, очевидно, уход отца из семьи подействовал на него значительно сильнее. Подросток ушел в себя настолько, что иногда за неделю от него нельзя было услышать и полслова. И если летом, отдыхая на даче у бабушки, он смог отвлечься, гоняя с друзьями на велосипеде, то, вернувшись в город, помрачнел и все больше впадал в депрессию, безнадежно закрывшись в своей комнате. Первое время Лара методично пыталась воздействовать на великовозрастных детишек нудными нотационными увещеваниями о вреде курения, вина и встреч с дядей вдвое старше, но все же в итоге совсем оставила материнское воспитание, ввиду абсолютной бесполезности затеи. Ее никто не слышал и не слушал. Лишь по ночам от одиночества вчерашняя жена отчаянно ждала беглеца, глядя на шевеление штор от ветра. Бесслезно утыкалась в подушку, перебирая в голове сцены приземленной супружеской жизни, мучаясь, что же она делала не так. Одного не могла понять Лара: как на долговязого очкастого недотепу, коим многие лета казался типичный среднестатистический совковый муж, могла позариться какая-то статная красивая особа? Ни сбережений у него, ни домов и квартир с дачами, ни бриллиантов отродясь не водилось… Чем он мог приглянуться? Умом? Ораторским искусством? Обаянием? Хотя двадцать лет назад Ларе он понравился… правда, она уже и запамятовала чем.

Однажды, худо-бедно проснувшись, Лара пристально посмотрела на себя в зеркало, заметив темные круги под глазами, дюжину продольных и столько же поперечных морщин, и вдруг решила взяться за себя самым серьезным образом. Не то чтобы по красоте и элегантности соответствовать той тетке, что увела бесстыжего мужа (годы не те!), а из принципа.

— Я себя полюблю непременно! — заявила она безапелляционно и взялась за дело.

Длинные выходные ушли на кардинальное преображение, явив в понедельник утром к рабочему месту женщину во всех смыслах привлекательную: в длинной терракотовой трикотажной юбке, шелковой блузе с глубоким декольте, с ярким маникюром, элегантной стрижкой каре пепельного окраса да жирной черной раскосой подводкой голубых глаз. От коллег весь день обновленная и сияющая Лара слышала только комплименты, искренние и многословные, что прибавило ей острое желание напроситься на ковер к начальству радиостанции, где она трудилась уже много лет. Представив с воодушевлением давно задуманный смелый проект ежедневной игровой радийной передачи, сулящий автору идеи неплохие гонорары, от весьма строгой и принципиальной руководительницы она услышала понимание и одобрение, что еще больше развеселило и подбодрило одинокую гражданку. Правда, к концу рабочего дня давняя подруга восприняла и новый образ Лары, и ее поведение близким к нервному припадку или истерике, уж больно громко и неестественно звучал в эти минуты ее смех, что, впрочем, ровным счетом никак не отразилось на новом прелестном настроении Ларисы Кирсановой.

Теплый сентябрь, вступивший в полной мере в свои права, навеивал дивную романтику с шуршащими листьями под ногами. Лара, в последнее время никуда не спешащая, решила прогуляться до дома пешком. Медленно в обуви на высокой танкетке, что долгое время пылилась в коробке на антресолях, она шла вдоль старинного городского парка с могучими соснами по широкому тротуару с брусчаткой. Глядя на нее, свободную, расслабленную, элегантную, проезжавшие мимо водители дорогих иномарок то и дело сигналили короткими троекратными призывами, отчего женский задор еще больше поднимался в заоблачные выси. В конце концов один автомобиль притормозил и через открытое окно Лара неожиданно услышала приятный низкий баритон с кавказским акцентом:

— Ай, красавица, сколько берешь за раз?

Только тогда романтичная Лара огляделась и поняла, что идет по некогда знаменитой в Советском Союзе стометровке, по которой вышагивали в те времена девушки легкого поведения, поэтому витиевато замахала руками, покачала головой и удивленно расхохоталась: неужто в ее годы бывают жрицы любви? Автомобиль двинулся дальше, и она, намеревавшаяся заглянуть по пути в бар, передумала и ускорила шаг настолько, насколько позволяла высокая танкетка.

Придуманное настроение вмиг пропало, как только женщина переступила порог пустой квартиры. Не то чтобы Лара ждала возвращения беглеца мужа, но расколотая чаша, коей теперь казался некогда теплый семейный очаг, дышала ненасытной горестью. Сын, шумно ввалившись в дом, громко захлопнул перед носом матери дверь своей комнаты, грубо отказавшись от ужина. Просьбы поговорить не возымели никакого действия. Ольга, точно так же не удостаивая мать простым вниманием, в очередной раз не спешила сообщить, придет ли ночевать домой, и постель ее снова оказалась нетронутой. И только занавески чуть трепетали под заунывный осенний ветер, еще раз определенно доказывая, что он не придет.

— Ничего, ничего, все будет хорошо, я справлюсь! — говорила Лара сама себе и засыпала, чтобы в ярких сновидениях, оказавшись на Каймановых островах, насладиться счастливыми мгновениями.

Андрей, закрывшись от внешнего мира, пытался какое-то время учить отрывок из «Евгения Онегина». Однако после несколько раз монотонно повторенных «и лучше выдумать не мог…» подростку вдруг сделалось скучно. Он перешел на «Собаку Баскервилей» Артура Конан Дойля, после чего тоже крепко заснул, уткнувшись в книгу, и очнулся лишь тогда, когда во сне был смертельно ранен профессором Мориарти и упал с обрыва.

Стоит ли удивляться, что следующим утром на уроке литературы Вера Андреевна, завидев виновато опущенные Андрюшины глаза, тут же вызвала его к доске исправлять двойку. И тот, конечно же, вышел. После тихо произнесенной фразы «И лучше выдумать не мог», исподлобья представляя на месте строгого педагога злого гения Мориарти, смолк.

— Продолжай! — приказала Вера Андреевна и надула щеки.

Но Андрей молчал.

— Дневник, Кирсанов, садись, два! Вторая двойка подряд!

На ватных ногах Кирсанов-младший вернулся к парте, открыл дневник и прочитал крупную жирную запись, исполненную красным фломастером на развороте: «Прошу родителей срочно зайти в школу!» Далее под требованием учителя красовалась замысловатая размашистая подпись Веры Андреевны и старательно выведенная двойка, удивительным образом похожая на кровавого лебедя.