За сумрачными окнами лютовали январские вьюги, наметая колючим ветром бесконечные сугробы, с жалобным звуком налетали снежные вихри на обледеневшие стекла, а за ними едва виднелось небо, темно-серое, давящее и мрачное, не предвещающее ничего хорошего. Как ничего хорошего не предвещал в едва отапливаемом зале заседаний один из самых громких судебных процессов последнего времени, что близился к развязке, — странное дело о хищении кредитных ресурсов банка «Приток». Помещение, набитое битком, сплошь не бедной публикой, в дорогих дубленках и шубах, накинутых шалях и меховых шляпках, дышало нервозностью и страхом. Собравшиеся тихо перешептывались, не желая осквернить храм Фемиды, с горечью и сожалением глядя на исхудавшего и, очевидно, запутавшегося подсудимого. С одной стороны, дело считалось простым, полагали они, в нем фигурировала лишь одна невозвращенная сумма в четыре миллиона долларов. С другой стороны, оно отдавало душком, было весьма щекотливым и сложным, поскольку разбирательства в прениях обещали больше походить на бульварный роман, намекая на коварство одной известной предпринимательницы, тайно дергающей за ниточки судьбы, как кукловод. Стоит ли удивляться, что Виктор Алексеевич, осунувшийся, помятый и растерянный, предстал перед судом в одиночестве.

— До встречи с Анной Митрофановной Сидорович я был честным и порядочным гражданином, хорошим бизнесменом, работавшим на полном доверии с компаньонами в строительстве квартир и подземных переходов, — Кирсанов начал речь смело и твердо, затем остановился, заметив в зале закутанных в теплые одежды бывших коллег во главе с Васечкиным.

Поймав виноватый взгляд единственного фигуранта в клетке, генеральный директор в знак благостного приветствия незаметно поднял ладонь кверху и тут же спрятал ее в карман — то ли от холода, то ли из-за боязни быть уличенным в связях, порочащих его.

Лары в зале не оказалось. Оно и понятно: зализывала раны, нанесенные недавним приговором сыну. Виктор Алексеевич тяжко вздохнул и продолжил:

— Мы много построили в компании «Астра сервис», все было отдано городу безвозмездно.

— Вы виновным себя признаете? — перебил подсудимого белокурый прокурор Яцко с высоким открытым лбом — свидетельством наличия высокого интеллекта.

— Даже не оправдываю себя, я ведь расходовал эти деньги, позволил Сидорович забрать большую сумму. Но все можно воспринимать по-разному, выставив на первое место все то лучшее, что когда-то было во мне, или упрятать в тайник. — Поправив очки, Кирсанов закашлялся, потом помолчал. Казалось, ком в горле мешал говорить. — Мне бы водочки сейчас для смелости! — еле слышно прошептал Виктор Алексеевич.

— Обвиняемый, что вы мямлите, вы что-то сказали?

— Нет, ничего, простите! — виновато пролепетал он в ответ и поежился.

Пиджак, принесенный адвокатом Натальей Александровной по случаю важности момента, оказался великоват. Студеный воздух проникал за шею, по спине и ниже.

Наступила звенящая тишина.

— Продолжайте, обвиняемый! — приказал Ершов, круглолицый судья с маленькими заплывшими глазками.

Справившись с накатившим пессимизмом, Кирсанов паче чаяния продолжил с легкостью, искренне, словно на исповеди, мысленно испив спасительные сто граммов:

— Знаете, я был влюблен в нее, до потери сознания, до умопомрачения, как будто поглупел в один миг и до капли волю утратил, попал в тиски. И не заметил, как стал жертвой обмана. Мы начали вместе жить, работать, все было так удивительно, прекрасно и продолжалось до тех пор, пока она под разными предлогами не забрала весь мой бизнес и все деньги. «Мне нужно для дела, мне нужно для того, для сего», — говорила она. Я верил ей! Мне досталась роль отвечать за реализацию сахара, в ее ведении были поставки кораблями сахара-сырца.

— Кирсанов, вы же не просто верили Анне Митрофановне, вы вместе разработали детальный план действий. Схема расчетов позволяла скрыть хищения?

— Наверное!

— Как она вас обманула в таком случае, у нее какие-то чары роковые? — не без ехидства поинтересовался поддерживающий сторону обвинения молодой честолюбивый прокурор Яцко.

— Анна Митрофановна не только меня — всех она обманывала по одной и той же схеме, и это изложено в материалах дела.

— Подсудимый, здесь вы, а не ваша… партнерша! Не забывайтесь! — постучав по столу, сделал замечание упитанный судья Ершов, зевая.

— В этом деле как будто нет спора, — продолжил изобличающую речь Яцко. — Обвиняемый признал свою виновность, осталось только выяснить, куда делись четыре миллиона долларов, в какие иностранные банки. Это же не иголка в стогу сена, где-то должны отыскаться счета, недвижимость, в конце концов, не мог же он их потратить за такой короткий срок! Так что спорить все-таки есть о чем, поскольку поводов для размышлений много, очень много…

Наконец судья в белом воротничке поверх черной мантии пригласил Анну Митрофановну в качестве свидетеля. Озябшая публика заметно оживилась, зашумела, загалдела, выкрикивая непристойные ругательства, отчего парочка милиционеров, выполняющих роль охраны порядка, поспешила особо нервных субъектов удалить из зала. Когда же все утихло, заседание продолжилось.

У трибуны появилась элегантная леди в длинном пальто цвета слоновой кости и широкополой черной шляпе, с собранными в пучок соломенными волосами. Судья Ершов, пухлый мужчина в круглых очках, оглядел свидетельницу с ног до головы, оживился, глаза его заблестели, и он с присущей сильному полу заинтересованностью спросил:

— Когда у вас разладились отношения с обвиняемым Кирсановым?

— Когда я узнала, что он был должен деньги. Я стала ругаться, начала сына выводить из состава учредителей.

— На первых допросах Кирсанов выдвигал различные версии причин невозврата кредита. Одной из причин, по словам обвиняемого, стало сотрудничество с вами, — Ершов приветственно улыбнулся.

— Ложь! Это мое сотрудничество с Кирсановым оказалось гибельным для бизнеса.

— Вы по своим каналам как-то способствовали обвиняемому с получением кредита? — продолжил допрос судья.

— Как я могла способствовать, я же к банку никакого отношения не имела! Это Кирсанов был заместителем председателя правления! Не виновата я. Виновна только в том, что пошла на такие условия, чтобы возвратить свои средства. Взяла взаймы у частных инвесторов деньги. Они дали, чтобы деньги работали, и не хотят теперь показывать этого.

— В оборот вашей фирмы «Ди Лель» инвестировались кредитные денежные средства, изъятые из хозяйственного оборота «Белого лотоса»?

— Нет, я же вам говорю: деньги в работу «Ди Лель» давали люди, то есть частные инвесторы, — строго выговорила Анна Митрофановна, глядя Ершову прямо в глаза.

— Ложь! Наглая ложь! — прокричал Кирсанов и завыл от беспомощности.

— Подсудимый Кирсанов! Успокойтесь! У вас будет возможность высказаться! — перешел на крик судья и мягко продолжил: — Вопрос о сотрудничестве с французской фирмой Sucden. Раньше для загрузки одного корабля сахаром-сырцом требовалось три-четыре миллиона, а с вашим приходом на рынок достаточно оказалось двести-триста долларов. Как это стало возможным?

— Моя давняя приятельница француженка хотела открыть новый канал. Мы дружили. Она у меня останавливалась дома. И когда люди захотели вложить деньги, я просто подбросила идею, что это может быть выгодно ей. Бизнес для меня этот был незнаком, и я предложила сделать фиксацию на двести-триста долларов. Остальной товар сахарный комбинат отпускал под честное слово, а брокерская французская фирма забирала дельту.

— Спасибо! Еще один вопрос: в материалах уголовного дела имеется один любопытный документ. Вам знакома эта записная книжка? — спросил Ершов с благостной улыбкой.

— Простите, далеко слишком, плохо видно! — покачала головой Анна.

— Подойдите сюда!

Сидорович приблизилась к столу, наклонилась к судье, который успел вдохнуть пары чарующего дорогого парфюма, сквозь распахнутое пальто свидетельницы насладиться великолепным и откровенным ее декольте, а затем густо раскраснеться, еще раз наглядно подтвердив, что красота — страшная сила.

— Да, мне знакома эта тетрадка, — сказала Анна Митрофановна, вернувшись к трибуне, — там проходит четыре миллиона наличными. Многие получали приличные суммы в конвертах, в том числе и Кирсанов. И если господин Кирсанов должен в банк такую сумму… Любой хозяйственник деньги постарается отдать. А куда они тогда делись?

— Вы имели отношение к реализации сахара за наличный расчет и к распоряжению наличной денежной выручкой?

— Нет, никогда! И из кассы наличных денежных средств, вырученных от реализации сахара, никогда не получала.

— Спасибо! Можете быть свободны! — отпустил судья свидетельницу с удовлетворением.

— Сволочь! — прошептала золотоволосая особа в длинной шубе во втором ряду, как только Анна Митрофановна проследовала к выходу.

Сидорович, услышав в свой адрес ругательство, обернулась:

— Это еще кто? Меня цитируешь? — и громко хлопнула дверью.

— Обманывала тогда, обманывает и теперь! — произнесла низким прокуренным тоном пожилая тетенька с последнего ряда. — Не впервой!

И тут зал загудел, взбунтовавшись. Каждый из присутствующих что-то выкрикивал о некой справедливости, полном беспределе, вопиющей наглости и одновременно беспомощности. Женщины визжали, топая каблуками, ревниво поглядывая на спутников, вспоминая не самые приятные страницы их жизни, как будто вышеупомянутая роковая красотка оставила неизгладимый след и там. Один человек в защитного цвета куртке с меховым воротником вдруг залепил обидчику по соседству пощечину, матерясь. Тот ответил тем же, и парочка сцепилась в борьбе, пока не вмешались милиционеры и не разняли хулиганов. Глядя на нарастающее безобразие, судья объявил перерыв и спешно удалился в совещательную комнату. И только в последнем ряду одинокий брюнет с крупным носом, повесив голову на плечо, плакал, закрыв лицо руками.