Долгое время Широкий ничего не знал о ходе расследования возбужденного в отношении его уголовного дела, находясь в неведении. Привыкший к аскетичному быту общежития, предприимчивый гений не сильно страдал от несмолкающих разговоров заключенных в табачном дыму и прочих «прелестей» следственного изолятора, рассказывая сокамерникам сказки: к примеру, о дивном рыночном духе капитализма, что раскинулся над страной; о сияющем сахарной пылью Млечном Пути, что пролег сквозь финансовые туманности, в колдовском мерцании привлекая к себе уповающие взоры тех, кто с легкостью мог воспользоваться плохо спрятанными деньжищами. Собравшиеся в кружок сограждане, пьющие и не очень, ворующие по мелочи или с размахом, пристально смотрели оратору в глаза, понимая, что подобных захватывающих историй им не доводилось прежде слышать. «Это ж надо! Украсть сорок два вагона сахара! За полгода! И ни одна душа не донесла, не стукнула, не догадалась, что такая кража творится прямо под носом!» — изумлялись подследственные несознательные элементы.

— Хвостатыми кометами проносились по небу ревизионные комиссии. И мимо меня тревожными ночами после проверок падали звезды — очевидно, сокращенные по штату. Иные из них, падающие метеоры, не успев сгореть и обратиться в пар, достигали суетной земли… — мечтательно вознеся взор к небу, то бишь к сводчатому потолку, молвил подследственный Вячеслав Николаевич, вспоминая, как облапошил приезжавших на поиски тонн сахара инспекторов.

— …и шлепались прямо на скамью подсудимых, — закончил длинную фразу случайно подслушавший дивную речь Широкого конвоир. — На выход!

До выхода на свободу, увы, было ой как далеко: Широкого вызвали на допрос.

— Меня тошнит от гнусного неистребимого запаха хлорки в камерах следственного изолятора. Как потом отмыть эту вонь? — спросил он, отряхивая спортивную куртку при входе в специально отведенный для проникновенных бесед кабинет с намертво прибитым стулом посередине.

— Согласитесь, Вячеслав Николаевич, вы сели в лужу, — ответил следователь в сером велюровом пиджаке с серебристыми нитками, что по цветовой гамме сливались с кучерявой сединой. — Лещинский Афанасий Петрович, следователь по вашему, так сказать, делу.

— Ну и что? С кем не бывает! Мне, полагаю, и представляться нет надобности. Вы и так все про меня знаете.

— Знал бы все — не пришел бы.

Широкий резким движением бухнулся на прибитый стул, скрестив ноги.

— Понимаю, вы чересчур умны, находчивы, деловой человек, делец до мозга костей, вашу бы изобретательность — да в мирное русло! Однако когда-то настает такое время, что пенки снимать уже не получается.

— Да знаю я! Уже все рассказал при задержании, во всем чистосердечно признался, мне нечего скрывать! Вы знаете, там достаточно много было сказано о том, какой Широкий плохой, какой Широкий хороший. Предполагаю, следствие объективно оценит ситуацию, а суд вынесет справедливое решение по данному вопросу. Но все же, когда будете выбирать между за и против, сделайте просто так, как подсказывает сердце. Готов поклясться на Библии, у меня нету ни копейки!

— Так и хочется воскликнуть: «Свободу Вячеславу Широкому!» Ваши последние слова подкупают запоздалым чистосердечным признанием.

— Насчет сердечного признания! Как раз хотел бы сказать пару слов по поводу моей супруги. Хотя мы и в разводе, но некоторое время находились вместе, проживали на общей кухне. Ситуация с арестом настолько обострила чувства, что я понял, ради чего стоит жить! Понял, что любил этого человека и люблю! Мне даже самому противно, что так относился к ней. Если будет возможность — а я уверен, что будет, — передайте, прошу вас: молю жену сохранить семью! Ей это сделать будет непросто после долгих лет одиночества. И все-таки! Прошу!

— Ваша речь, как струя горячего воздуха, способна растопить глыбу льда. Уверен, так и будет. Признаюсь, поражен: от полного самодовольства и следа не осталось, когда вы ее произносили! Актерски и мастерски! Была бы тут ваша бывшая супруга — не одну слезу проронила бы, ей-богу! Кстати, не она ли должна получить денежки, переведенные через прибалтийский банк в офшор? Вопрос риторический… Но я пришел сюда не за этим. Дело устроилось вами удивительно быстро, благодаря тому что действенный контроль за сохранностью сахара руководством комбината не осуществлялся. И все же: ведь нельзя украсть сорок два вагона сахара, чтобы рано или поздно это не вскрылось?

— Мы взяли сорок два вагона, из них один вагон нам полагался за хранение. Потом мы бы предложили сахар выкупить, какая комбинату разница, куда он делся? Они рады были, что не надо никуда самим отправлять товар, тратиться на закупки и переплаты.

— Мне вся схема хищения в общем понятна. Фирмы-однодневки, кому вы сбывали сахар, где аккумулировались деньги. В последнее время вы еще взяли на реализацию насколько партий сахара и не успели рассчитаться. У кого?

— У одноклассника Кирсанова. Нет, пожалуй, не у него. Он был в отъезде. У его полюбовницы Анны.

— Как фамилия и название фирмы?

— Сидорович Анна Митрофановна. Фирма «Ди Лель». Донна, надо признать, настоящая воротила в бизнесе. Ей эти двадцать тысяч, что ей задолжал, как капля в море, уверяю, — с издевкой заметил Широкий.

— Вам не известно, что и за гораздо меньшие деньги отправляют на тот свет? Именно это, помнится, вы и собирались сделать со своими юными подчиненными.

— Чего не скажешь в сердцах! На самом деле, какой из меня убивец?

— Зверь, загнанный в тупик, опасен. Как бы вы поступили, если бы вас не задержали, — тот еще вопрос.

— Вы не скажете, можно ли продать партию сахара сюда, в следственный изолятор? Подсластить, так сказать, чаек арестованным и подследственным.

— Вы неисправимый делец…