Дней через десять, когда жара усиливалась до небывалых прежде значений, в здании городского суда накал страстей еще не достиг апогея. Собравшаяся публика стремительно разделилась на два противоположных мира и, не дожидаясь, когда наполнится зал заседаний, когда привычным тоном воскликнет секретарь: «Встать, суд идет!», когда привезут и посадят в клетку единственного обвиняемого, изможденного и растерянного, начала судилище. Одни пытались донести, что потерпевшая всегда выделяла мальчишку как умника и чаще всего конфликты у нее возникали с ребятами, которые хотели высокие оценки, но не желали много работать, и оценки в таком случае больше были нужны их родителям. Другие полагали, что юноша непременно хотел убить и мотивом преступления как раз могла быть месть за необъективную оценку:

— Речь идет о нескольких двойках, которые парень получил за то, что не смог сдать стихотворение наизусть. Отношения с Верой Андреевной действительно были натянутые, она не раз вызывала в школу маму ученика, — со знанием дела воскликнула грубая и грузная тетушка в малиновой блузке.

— А почему вы решили, что это он? Свидетелей же никаких! Она грозилась отомстить, вот и отомстила, оговорила! — срывались на крик оппоненты.

— Сколько раз мы обращались в РОНО, писали заявления директору — у нее как медом намазано. Уважаемый учитель, и все тут! — перечили другие граждане, видимо, из числа родителей учеников того самого девятого класса.

— Я считаю, она во всем виновата, сама напросилась! Только от Андрея этого никак не ожидала! — безапелляционно заявила прибывшая широкобедрая румяная тетка, присоединяясь к острой дискуссии.

Нежданно массовка притихла, расступилась, провожая взглядами идущую по коридору здания столичного городского суда молодую женщину в черном одеянии с головы до пят. Татьяна Маликова окинула собравшихся холодным взором, будто отыскивая кого-то, приметила у окна в конце коридора знакомый силуэт и, цокая каблуками, направилась к нему. Массовка на вопрос несведущих вслед ей зашептала:

— Дочь потерпевшей! Это ей мать сразу позвонила!

— А сама-то где?

— Вызовут позже, должно быть, она же основной свидетель!

— Единственный!

Человек стоял у окна в длинном темно-синем плаще (в такую-то жару и в плаще!), скрестив руки на груди. Высокий, с длинными, зачесанными назад каштановыми волосами худощавый мужчина, не повернув головы, продолжал неподвижно глядеть вдаль сквозь старую оконную раму, словно перед ним завороженно трепетали языки пламени. Не оглядываясь, подруга в черном подтянулась к знакомцу намного выше ее, нежно прикоснулась к его щеке пухлыми губами.

— Давно ждешь? — жадно и торопливо произнесла Татьяна.

— Да, у меня дела, давай скорей! — мужчина возмущенно вздохнул, сверкнув недовольно уставшими глазами, дернулся резко. Лицо у него было гладкое, но серое, небритое.

— Ну вот, опять этот вздох с нервным смешком! И я рада тебя видеть!

— Таня, не томи, давай деньги, мне надо идти!

— Нет денег! Мать отказала! Жестко причем!

— Как нет? Что ты несешь? Ты ей все хорошо объяснила? — отрывисто бросил он, опустив руки, и плащ тут же распахнулся, обнажив белую майку-алкоголичку.

— Да, дорогой! Но она ничего слышать не хочет! Ей нужны деньги на реабилитацию!

— Таня! Я же все верну! Мне сейчас очень нужно! Боже мой, я погиб! Что, мне теперь в петлю лезть?

— Мама сказала… — тихо прошептала она, оторопев от внезапного крика.

— Что она сказала?

— Любовникам денег не подают — только мужьям! — виновато произнесла Татьяна.

— Ты же знаешь, я не могу пока жениться! Не то время! Как же мне надоело, что твоя мать постоянно вмешивается в нашу личную жизнь!

— И даже не всем мужьям… — закончила начатую фразу дочь.

— Значит, плохо дело! — крикнул человек-плащ и с непритворным отчаянием схватился за голову.

— Не волнуйся ты так! Мне сегодня же должны привезти. Сколько есть, столько есть, немного, правда… Пойми ты! Не хотят люди никаких экскурсий после того, что случилось! Не могу же я им приказать!

— Мать не дает — так ты сама возьми! Что такого? Верну все, сказал же! Или ты не веришь мне?

— Верю, миленький, верю, но как-то это… Ей же нужно!

— Бог мой, я совсем один!

— Не говори так, мы что-нибудь придумаем!

— Возьми у матери деньги, или…

— Или что?

— Или ты меня больше не увидишь! Я сваливаю!

Отчеканивая слова, шантажист в упор посмотрел на любовницу и спокойно направился к выходу. Татьяна со всех ног кинулась вдогонку, но надо же — через несколько мгновений, когда она поравнялась с дверью зала судебных заседаний, вышла секретарь и произнесла несколько фамилий, вызванных на слушание, в том числе и ее. Маликова второпях предъявила необходимые документы, выслушала короткий инструктаж по порядку проведения заседания, согласно кивая головой, и уж потом побежала следом, столкнувшись с адвокатом Натальей Александровной. Только след любимого давно простыл.

Зал заполнился. Казалось, ни одной пяди свободной не осталось, даже камера телевизионная, установленная около железных прутьев клетки, в которой сидел юноша небольшого роста, была облеплена репортерами, коим не нашлось иного места. В первых рядах бледная и исхудавшая Лара, затаив дыхание, безотрывно глядела на сына. Рядом сели верные одноклассники во главе с Денисом Савельевым. И где-то там, на галерке, трусливо озираясь по сторонам, пристроился Кирсанов-старший, прильнул ухом, чтобы расслышать все, что говорят.

Заседание открылось тихо. Судья выразила свою неизменную готовность к началу слушания, заполнила анкетные данные обвиняемого и предоставила слово прокурору Цыганкову. Тот встрепенулся и с подчеркнутой важностью начал зачитывать фабулу уголовного дела и суть предъявленных обвинений. Все это время Андрей, сгорбившись, на коленях что-то чиркал карандашом, отстраненно и самозабвенно, словно то, что происходило, его не касалось никоим образом. Заметив полное отсутствие внимания со стороны обвиняемого в покушении на убийство, Цыганков медленно встал, поправив китель, потащился внутрь зала, обозрев присутствующих, затем подошел к клетке, в которой сидел испуганный, изможденный подросток, постоял немного, глядя на исписанный листок, вырванный из тетради, на его коленях, и обратился к подсудимому:

— Дайте мне!

— Что? — не понял Андрей.

— Дайте, молодой человек, что это?

Андрей с лихорадочным блеском в глазах протянул измятый листок в клетку.

— Вы готовите речь?

— Нет, — поспешно ответил юноша.

— «Какой был радостный рассвет, / И ветки кланялись закату, / Что было? Не было? Аль нет…» — зачитал прокурор и, ничего не поняв, быстро и громко спросил: — Что это? Не похоже на речь раскаявшегося человека.

Мальчик разволновался и почти шепотом, стесняясь, ответил:

— Стихи.

— Ваши?

— Да-

— Вы в данный момент пишите стихи?

— Да.

— Это вас сейчас больше всего волнует? Не собственная судьба? При таком настроении мы с вами далеко не уедем!

— Какая разница, я же подписал чистосердечное признание, — ответил Андрей так тихо, что не было слышно даже его дыхания.

Вызвали свидетеля. Дочь потерпевшей наклонилась к трибуне, запустила в волосы руки, раскрыла блокнот с пометками, пробежав глазами по написанному.

— Когда, в котором часу вам позвонила мать? Можете рассказать по существу дела? Возобновите, пожалуйста, в подробностях все, что случилось в тот день, — подключился к допросу прокурор.

Маликова-младшая решительно откинула голову и замерла, глядя на подростка в клетке, горько и театрально усмехнулась:

— Я была первой, кому позвонила мама, дважды: в восемь тридцать и в восемь сорок. Скорую помощь я вызывала и сразу сообщила о случившемся коллегам матери. Потом в класс прибежали директор и завуч.

— А почему именно вам? Почему дважды? Почему не сама мама вызвала? — уточнила судья.

— Мне ответить на эти вопросы сложно. Это надо спрашивать у мамы. Только знаю, что скорая приехала вовремя, следом и милиция. Мама успела несколько раз повторить, что на нее напал ученик девятого класса Кирсанов. После этого ее забрали в больницу.

— У вашей мамы был конфликт с этим учеником?

— Нет, насколько мне известно.

— У меня вопросов больше нет. Свидетель ваш, — прокурор почтительно сел.

Из коридора послышались осторожные шаги, приоткрылась и тут же закрылась дверь.

— Простите, где вы сказали, работаете? — переспросила Наталья Александровна Татьяну Маликову на перекрестном допросе.

— В агентстве «Тур экспресс», — ответила Татьяна с испугом.

— Много ли у вас предложений организации коллективных экскурсий для школьников?

— Бывает.

— Как часто вы приглашаете школьников девятого класса на экскурсии по Беларуси, в Санкт-Петербург, по Золотому кольцу?

— При чем тут это? Мою мать пытались убить! Искалечили! Вы представляете, каково ей было? Она прошла через ад! А этот непрестанный страх, что не сможет спастись!

— Да, уважаемый адвокат, к чему вы клоните? Разве деятельность дочери потерпевшей относится к делу? — вклинилась в допрос судья.

— Простите, высокий суд. Минуту, вы сейчас все поймете. Татьяна, как часто оплату за проведение экскурсий приходилось доставлять ученикам?

— При чем тут это? Ну привозили пару раз, так что, за это убивать?

— Я сегодня оказалась случайным свидетелем резкого и громкого разговора между вами и неким молодым человеком, требующим от вас отнять деньги у матери. Не можете пояснить, о чем речь?

— Что вы такое говорите? Как вы смеете? Разнюхивать! Это наше личное дело! — Татьяна, до сих пор загадочно пряча свои чувства, разнервничалась, с наивной поспешностью запричитала, что адвокат все не так поняла, перевернула…

— Вам известно, что мать моего клиента в качестве помощи для реабилитации передала Вере Андреевне пять тысяч долларов?

— Да.

— О такой сумме шла речь между вами и вашим приятелем?

— Нет, что вы. Мы совсем о другом…

— Просто сумма и время совпали. Те же пять тысяч долларов. Спасибо, у меня все.

Татьяна молча, прикусив нижнюю губу, раздосадован но выскочила из-за трибуны, бросила отчаянный взгляд в сторону зала и скрылась за дверью, нервно смахивая слезинки. Кто-то нетерпеливый вновь заглянул в зал заседаний и тут же захлопнул створку.

Все то, что произошло вслед за этим нетривиальным допросом, ошеломило два непримиримых лагеря собравшейся публики. Прокурор счел важным именно в этот момент выставить на всеобщее обозрение фотографии потерпевшей. И если это было сделано для того, чтобы романтический юноша, пописывающий в момент судебного процесса лирические строки, как-то осознал переломный этап жизни, то, безусловно, это сыграло определенную роль. Ярчайшие, полные багровых красок изображения изуродованной шеи учительницы крупным планом представились глазам изумленного Андрея. Посмотрев на плачущую мать, подросток, словно очнувшись ото сна, поднялся, поправил свалявшиеся волосы, как будто что-то хотел сказать, но замер, раздумывая, пережидая, когда подступивший комок отчаяния отпустит, затем обвил голову руками и сел на скамью, покачиваясь.

— Вы что-то хотели сказать, Кирсанов? — прокурор Цыганков, точно именно этот момент и был ему нужен, вскочил с места. — Высокий суд, вы позволите?

Судья согласно закивала.

— Что вы хотели, Кирсанов? Признаться?

— Это не я! Не я! Слышите! Я не убивал! Это не я! Послушайте меня! Честное слово! — кричал он неистово, глотая слезы.

От душераздирающего крика зашлась и Лара, уткнувшись в повязанный на шее шелковый платок, содрогаясь и сильно, звучно рыдая. Одноклассники с оцепенением глядели то на Андрея, то на прокурора с судьей.

— Кирсанов, вы же записали чистосердечное признание в том, что виновны в преступлении! — не унимался прокурор.

Андрей молчал.

— Высокий суд, мой подзащитный признался, что его заставили это сделать под пытками! — вклинилась адвокат.

— Вам никто слово не давал. Еще одна такая выходка — и я вас удалю из зала суда. Перерыв! — командным тоном произнесла судья в черной мантии и вышла в служебное помещение.

Виктор Алексеевич, потрясенный, выскочил из душного зала как ошпаренный. Его раздирало безумное чувство вины, оттого что он, не самый примерный отец, кинулся за красивой юбкой в такой ответственный момент становления мужского характера сына, бросил фактически на произвол судьбы. Будь он рядом, конечно же, помог бы избежать конфликта с громогласной Верой Андреевной! И что теперь будет с мальчиком, если осудят, посадят, а там… А Лара? Бедная Лара! Что будет с ней! Она вмиг постарела! Руки худые повисли, как плети, сгорбилась, точно старушка, от беды! Так больно видеть родную стареющую жену! Сколь многого он не понимал, не ценил!

У Кирсанова-старшего похолодели руки от близости той страшной минуты, когда судья озвучит приговор.

— Кирсанов Виктор Алексеевич! — обратился к нему мужчина на выходе.

— Да! А в чем дело? — спросил он, отступив назад.

— Следственный комитет МВД. Капитан Капралов. Вы арестованы! Руки!

Виктор Алексеевич спохватился, поспешил подставить для стальных браслетов запястья и проследовал в «воронок», с помутнением всех чувств, с которыми человек, лишенный свободы, идет в неизвестность.