Пахнущая духами широкая фигура Веры Андреевны, показавшаяся из-за двери кабинета русской литературы, выглядела сегодня на редкость праздничной. Учительница была высокого роста, с покатыми плечами и сутулой спиной. В большой ярко-красной атласной блузе поверх длинной черной расклешенной юбки, с гладко уложенными волосами под широким кожаным обручем, густо накрашенным ртом, над которым сияли тонко выщипанные брови и большие карие глаза, явилось само благодушие.

— Здравствуйте, вы меня искали? — стоя у двери, боязливо промямлил Андрей, глядя снизу вверх на объемную, пышущую отменным здоровьем стать преподавательницы.

— В город надо на фирму съездить, Кирсанов. Недалеко, остановок пять, не больше, — громогласная Вера Андреевна явно пребывала в приподнятом настроении, по неизвестному важному случаю принарядившись, потому-то не скупилась на жизнерадостный тон, что с этой одинокой возрастной женщиной бывало реже, чем солнце хмурой зимой.

— Можно узнать зачем? — нехотя и с опаской произнес он, попятившись в догадках.

— Деньги отвезти. Ты же хочешь двойку исправить? — учительница улыбалась, блестя ровными зубами, которым как будто было тесно среди яркой губной помады, и тотчас, уверенно напирая, двинулась на подростка. — Только уж непременно довезти, а не так, как твой дружок Савельев.

— А что Савельев? — взволнованно спросил Андрей пересушенным ртом.

— Не довез! Стал сказки сказывать, будто сумку подрезали в трамвае! Думал, кто-то поверит, профукал в автоматах игровых, небось, а теперь пути отхода ищет! — эмоционально низким альтом выговаривалась женщина-гора, вспоминая про нанесенную ей душевную травму в связи с денежной утратой.

Голова у Андрюшки замутилась от таких слов, и он почти взмолился с наивной мальчишеской прямотой, переминаясь с ноги на ногу:

— Извините, Вера Андреевна, никак не смогу! Просите кого-нибудь другого! — скороговоркой пролепетал Кирсанов и стремительно побежал по коридору прочь.

— Ну так тому и быть, недотепа! — крикнула Вера Андреевна вдогонку. — Будешь вечным двоечником!

«Боже мой! — думал он, перепрыгивая через ступеньки школьного пролета с третьего этажа на первый. — Говорил Денису не связываться с ее идиотскими поручениями! Так ведь не может отказать!»

Дениса Андрей шустро отыскал на стадионе. Понуро опустив голову, угрюмый одноклассник сидел на скованной льдом скамье и монотонно палкой водил круги по заиндевевшему грязному снегу.

— Что случилось? Это правда? Почему мне не сказал? — не сумел сдержать чувств Андрей.

— Это что-то изменит? Донесли уже? — смутился Денис.

— Она сказала, деньги пропали… — трогательно ответил приятель. — Такая нарядная, довольная, а говорила, на кефир зарплаты не хватает!

— Неделю дала сроку. А потом мать в школу и милицию… Где я такие деньжищи возьму? Разве что нарисую. Главное, сумку через плечо накинул, в трамвае один хмырь меня задел легонько так, помню, а как вышел — на остановке из сумки ключи вывалились прямо на асфальт. Гляжу, а там дырища сантиметров двадцать. Ровненькая такая, словно лезвием полосонули. И сумка новая. Была. Мать убьет, честное слово! И так на двух работах батрачит!

— Сколько денег было?

— Много! Три мамкиных получки!

— Пошли!

— Куда?

— Куда-куда? Ко мне домой! Друг, называется! Сказать ничего не может! Мне батя денег оставил. Хватит, я думаю. Только дай мне слово: не ведись на ерунду и не бегай у нее на побегушках.

— Как же? Так она меня больше и не попросит! Но я не смогу отдать скоро!

— И не надо! Сеструха вообще побрезговала отцовские деньги брать! — рассмеялся Андрюшка особенно звонко с наслаждением, которое могут испытывать только те, кто хоть однажды искренне вручал своим близким весьма дорогие подарки.

На остановке он побежал вперед, купил талоны на проезд и, как только подошел трамвай, на ходу вскочил в него, заняв свободные места в хвосте вагона для себя и польщенного неожиданной заботливостью друга. Несколько кварталов они ехали молча, переглядываясь и улыбаясь. Как только бумажный конверт из дома Кирсановых перекочевал в потайной карман куртки Дениса, его буквально подменили: всю обратную дорогу в школу парень без умолку травил анекдоты, растягивая рот в счастливой улыбке. Улыбался и громко хохотал в ответ Андрюшка. Впереди за голыми деревьями садилось солнце, краснея и мрачнея в преддверии заката. Трамвай ворчливо грохотал на свежем январском морозе по узким рельсам. И надо было успеть к концу второй смены повидаться с нарядной Верой Андреевной, чтобы вернуть нечаянный долг.

Как назло, к вечернему часу у парадного подъезда собралась прикуривающая школьная шпана, в приближающихся сумерках сгруппировавшаяся вокруг длинноногого громилы из класса постарше по прозвищу Кузен, получившего кличку из-за прямой родственной связи с племянником той самой Веры Андреевны. Приметив Савельева с Кирсановым, Кузен что-то негромко изрек собратьям по длинным затяжкам у главного входа в школу. Те в ответ оглушительно расхохотались. Из глубины собрания выдвинулся единственный племянник учительницы Миша, родство с которым обеспечивало долговязому неучу плавный переход из одной четверти в Другую.

— Ба! Кто тут нарисовался в неурочный час? Любители чужих денежек? Да неужели? — раскинув руки для «нежных» объятий, произнес Кузен.

— Давай-ка пощупаем замухрышку! Может, купюры никуда не делись, просто отдавать неохота! — сообразил Миша. — Нехорошо обижать тетушку!

— Не нужны мне ее деньги! Я говорил! Их украли! Я все верну! Честное слово! — провизжал, срываясь на отчаянный крик, Денис Савельев, но его никто не желал слушать, поскольку в главную версию причины пропажи энной суммы безоговорочно верили и подростки, подпевающие Кузену с Мишей, и, безусловно, сама Вера Андреевна, отдавшая лучшие годы советской школе с ее партийным и комсомольским активами, обличающими и осуждающими на собрании всех, кто шел вразрез с общепринятыми правилами жизни.

Группа жаждущих поквитаться за любимого племянника, а также за саму его тетку, не стала медлить с вынесением обвинительного решения, выдвинувшись широким строем на бедолагу. Савельев наклонился к ботинку, шепнул Андрюшке: «Беги! Я сам!», скрючившись, ловко разоблачился из куртки и бросил ее в руки Кирсанову, а тот, подхватив вещь на лету, ретировался со скоростью звука, полагая, что во второй раз терять чужие деньги, спрятанные в потайном кармане, не резон.

— Смотрите! Каков товарищ! Сразу наутек! — завопил Миша.

— Струсил поговорить по душам и помочь в неминуемой разборке! — вторил ему Кузен, тут же ударив кулаком Денису в челюсть.

От удара парень упал на скользкий асфальт, прикрыл голову руками, благо вязаная шапка хоть немного спасала от последующего нападения со всех сторон, и молча терпел удары, стараясь не плакать, пока из парадных дверей не выбежал вахтер со шваброй и нецензурной бранью не разогнал хулиганов по сторонам.

В тот самый момент, когда Денис на вахте зализывал раны, Андрей на бегу ворвался в учительскую, запыхавшись, молниеносно достал из кармана куртки Савельева потертый конверт и, не поднимая глаз, выложил толстую пачку денег перед Верой Андреевной, впопыхах не заметив собравшихся вокруг изумленных преподавателей, по всей вероятности, отмечающих некий праздник за скромно накрытым по такому случаю столом.

— Это как понимать, Кирсанов? Деньги? За что? — от умывальника на внезапное появление школьника повернулась удивленная широкоскулая Эмма Людвиговна с напудренным лицом, строгая немка по рождению и директор школы по приказу и призванию.

Андрей молчал в поисках ответа и стучащего сердца, упавшего в пятки.

— Полагаю, Вам, Кирсанов, хорошо известно, что бывает с теми, кто берет взятки, как и с теми, кто их дает? — благородное воспитание не позволяло Эмме Людвиговне разговаривать с учениками без должного уважения. Именно по этой причине ко всем она обращалась исключительно на Вы, несмотря на то что в ответ недобросовестные школьники за глаза называли ее не иначе, как Эмилия Людоедовна.

Кирсанов стыдливо молчал. Молчала и Вера Андреевна, замерев в ужасе. Молчали все, кто был в это время в учительской. Правда, каждый по-своему: кто-то в уме подсчитывал неоплаченные внеурочные часы (было бы хорошо, если бы все-таки оплатили); кто-то размышлял, сколько времени припеваючи можно прожить за такие средства, красноречиво торчащие из потрепанного конверта; кто-то справедливо подумал, как бессовестно мало получают уважаемые учителя, за что приходится унижаться перед учениками из обеспеченных семей нуворишей; и никто из всего педагогического коллектива ни разу не осудил Веру Андреевну в нарядной ярко-красной блузе, раскрасневшуюся то ли от выпитого шампанского во время празднования ее очередного дня рождения, то ли от неожиданной взятки или возвращенного долга — как кому больше нравится.

— Срочно родителей в школу! — безапелляционно сухо и грустно высказалась директор, добавив: — А Вас, Вера Андреевна, прошу пройти в мой кабинет. Вещественные доказательства я изымаю до выяснения всех обстоятельств. В милиции.

Несколько дней шло разбирательство во всех мыслимых и немыслимых обстоятельствах получения взятки, однако все закончилось благополучно — по крайней мере, для Веры Андреевны, которая отделалась строгим выговором и лишением месячной премии. Так или иначе, среди педагогического состава поползли слухи, будто бы некто всесильный вмешался, ведь открывшемуся уголовному делу не дали хода. Впрочем, и директору школы совсем не нужны были скандалы подобного рода для сохранения непререкаемого авторитета. А Вера Андреевна, уверовав в некую могущественную силу, вновь бороздила просторы школы, расправив широкие плечи, громогласно ругая каждого, кто вставал на ее пути. Особенную злость она испытывала при входе в тот самый девятый класс. И ученики, без очевидного страха на лицах, при Вере Андреевне были по обыкновению скованны и боязливы, всенепременно ожидая подвоха.

— Итак, цитата:

…И у нас было собрание…

…Вот в этом здании…

…Обсудили -

Постановили:

На время — десять, на ночь — двадцать пять…

…И меньше — ни с кого не брать…

…Пойдем спать… —

начала она урок в классе. — О чем это говорит Александр Блок в своей известной поэме «Двенадцать»? Кто может ответить?

Педагог посмотрела на Дениса Савельева, который в секунду сжался, скукожился, готовый провалиться сквозь парту. Однако Вера Андреевна выбрала не его:

— Федорцова?

Услышав свою фамилию, прилежная ученица с собранными в хвост пепельными волосами встала и, заметно краснея и запинаясь, начала отвечать:

— Это… Это… Сарказм… Как мне кажется… женщины легкого поведения, зная о готовившемся перевороте в десять вечера двадцать пятого октября, назначают то же самое время для своих клиентов…

— Сама ты женщина легкого поведения! Как можно такое ляпнуть?! Нет, это просто безобразие! Я не буду работать с немотивированными детьми! Вот отведу тебя сейчас к директору, и вылетишь вон из школы… Или ты думаешь, что директор выберет тебя из-за твоей распутной мамочки из телевизора?

— При чем здесь моя мама? — едва не поперхнулась ученица, у которой родительница, как известный заслуженный врач, вела консультации на телевидении.

Класс в изумлении застыл, переглядываясь.

— Молчать! Тебе слова никто не давал. Садись, два… И в следующий раз пойдешь на галерку. Впереди у меня будут сидеть только самые лучшие, чтобы я могла давать им более сложные задания… В моих глазах ты перестала быть умной… Кирсанов! Тебе оценка не нужна? Почему руку не тянешь?

— А я умный, но не мотивированный… Не подхожу под ваше определение… Зря вы на Федорцову ополчились. Она ответила совершенно верно. «Какому хочешь чародею / Отдай разбойную красу», — разрешал Блок Руси, он называл ее своей женой. Поэзия трагического тенора эпохи — так Блока называла Ахматова — полна загадок и тайн, символов и знаков… Она удивительным образом соединяла в себе мистическое и реальное. Так что это сарказм… Хоть Блок одним из первых принял революцию.

— Порисовался? Тоже мне умник… Лучше бы памятью своей блеснул. И пары строк выучить наизусть не можешь… Ничего, в конце года ты у меня побегаешь за оценочкой!

Андрей Кирсанов пристально посмотрел на грозную большую учительницу, но ничего не ответил, посчитав, что лучше с ней не связываться.