Никитин вернулся домой только к обеду следующего дня. Лицо мрачное, злое, в глазах – тоска и бешенство. Он принес с собой бутылку водки, сел за кухонный стол и выпил стакан залпом, не закусывая.

Варя осторожно села рядом:

– Аркаша, что случилось? Рассказывай…

– Что рассказывать?! – вдруг взорвался он. – Что я полная бездарность! Что я ничтожный следователь, который не способен раскрыть самое простое дело!

– Не говори так…

– А как говорить?! – Никитин ударил кулаком по столу. – Я сломал не только свою жизнь, но и твою! Карьера моя закончилась, я больше не могу сделать ничего путного!

Варя заплакала:

– Ты прекрасный человек, ты лучший следователь Москвы…

– Какой, к черту, лучший?! – перебил он ее. – Если не могу до сих пор распутать это преступление? Убийца гуляет на свободе, а я тут водку глушу!

– Аркаша, все у тебя получится, – всхлипывала Варя. – Тебе просто надо отдохнуть…

Никитин налил себе еще стакан, выпил. Потом еще. К вечеру он едва держался на ногах, рухнул на кровать и провалился в пьяный сон.

Анна тихо подошла к плачущей Варе:

– Не вмешивайся, Варя. Пусть отбесится. Пусть хорошенько попьет – не надо его успокаивать. Он должен сам в себе разобраться.

Они сидели на кухне при тусклом свете керосиновой лампы. Варя тихо всхлипывала, а Анна заваривала травяной чай.

– Знаешь, милая, – тихо сказала Анна, ставя стакан перед Варей, – у меня с мужем тоже такое было. До войны это случилось.

Варя подняла заплаканные глаза:

– Расскажи…

– Работал он инженером на заводе. Умный был, талантливый. Придумал новый способ обработки металла, весь в проект вложился. А начальство проект зарубило – сказали, дорого и непонятно. – Анна вздохнула. – Пришел он домой… Точь-в-точь как твой Аркадий сейчас. Говорит – я никто, я ничтожество, зря только воздух перевожу.

– И что ты делала?

– А ничего не делала. Пил он неделю – я его не трогала. Только раз, когда особенно сильно себя корил, подошла тихонько и говорю: «Слушай, Петя, мне не нужен муж-гений. Не нужны мне твои изобретения. Главное – чтобы ты рядом был. Живой и здоровый».

Варя слушала, затаив дыхание.

– Он на меня посмотрел, как будто в первый раз увидел. Потом обнял и заплакал. Мужчина, а плакал как ребенок. А на следующий день встал, побрился и пошел на завод. – Анна улыбнулась грустно. – К сорок первому году до заместителя директора дорос. Если бы не война, директором бы стал…

– А что с ним случилось?

– В сорок третьем погиб. Завод эвакуировали, он добровольно остался оборудование демонтировать. Бомбежка была… – Голос Анны дрогнул.

Варя протянула руку, сжала ее пальцы:

– Анна… Дорогая моя…

– Ничего, подруга. Прошло уже. Только понимаешь – мужики, они все одинаковые. Кажется им, что весь мир рухнул, если что не получается. А на самом деле главное совсем в другом.

Они сидели молча, держась за руки. Варя поняла, что обрела не просто человека, давшего им приют, а настоящую подругу. Женщину, которая понимает ее боль, потому что сама через это прошла.

– Спасибо тебе, – прошептала Варя. – За все спасибо.

– Да что ты, милая. Мы теперь семья. – Анна погладила ее по голове. – Все у вас будет хорошо. Увидишь.

Так продолжалось целую неделю. Никитин вставал, молча завтракал, пил водку и снова ложился спать. Не брился, почти не разговаривал.

Варе казалось, что жизнь закончилась. Что свет погас в ее жизни. Она сидела у окна, гладила живот и думала о том, каким вырастет их ребенок без отца. Или с отцом-пьяницей, что еще хуже.

К субботе бутылки кончились. Никитин сидел за столом, мрачно глядя в стену, и Варя не знала, плакать ей или радоваться.

– Завтра все решится, – сказал Никитин. – Завтра или никогда.