На железнодорожном переезде стоял домик смотрителя Федора Ткачева – маленький, приземистый, с тускло светящимся окошком. В темноте Никитин увидел силуэт мужчины, который курил по ту сторону рельс, и малиновый огонек папиросы то вспыхивал, то тускнел.

Услышав стук копыт и звон бидонов, Ткачев махнул рукой с фонарем.

– Коля, ты?! – крикнул он. – Куда ж прешь под поезд! Ну-ка, стой!

Никитин осадил лошадь. Смотритель поднял фонарь с керосиновым фитилем и зеленым стеклом, размахивая им в воздухе.

Издалека донесся протяжный гудок. Электричка приближалась, не снижая скорости. Земля задрожала под колесами, вагоны промелькнули мимо переезда желтыми огоньками окон.

– Теперь езжай! – крикнул Ткачев, убирая фонарь.

Никитин натянул вожжи, но Ткачев не отходил от телеги.

– Слушай, Коля, – сказал он недоуменно, – а что ж ты мне молока-то не нальешь? По традиции же…

Никитин похолодел. Он не знал про эту деталь.

– Некогда сегодня, Федор, – пробурчал он, вжимая голову в плечи.

– Как это некогда? – удивился Ткачев. – Минутное дело. Давай банку принесу.

– Говорю же – некогда! – резче ответил Никитин.

Смотритель пристально посмотрел на него:

– Болеешь, что ли? Какой-то ты не родной сегодня.

– Болею, – хрипло ответил Никитин и поторопил лошадь.

Телега заскрипела, направляясь к огням молокозавода. Никитин чувствовал, как вера в успех тает, словно снег под майским солнцем. А что, если он ошибся? А что, если он снова идет по ложному пути? Тогда эта ночная авантюра теряет всякий смысл.

Но он крепился, мысленно подбадривая себя, но получалось плохо.

Он доехал до молокозавода, бидоны приняла у него молодая работница, расписалась в накладной, загрузила в телегу пустые бидоны, и Никитин поехал обратно на ферму. Там, зарывшись в сено в конюшне, он и уснул.