Последняя электричка дрожала от холода, на платформе фонари чадили тусклым светом. Мужчина в темной шинели вошел в первый вагон, снял ушанку, стряхнул с нее снег и сел ближе к окну.

Он никогда не садился в середину. Только в первый вагон – как тогда, в сорок втором, когда эшелон с ранеными отходил от передовой. Он был тогда проводником в санитарном составе: садился спереди, проверял, все ли в порядке, а потом шел по вагонам, перекладывая обожженных, укрывая шинелями тех, кто стонал от жара. Доходил до хвоста поезда – и только там мог выдохнуть.

Три станции – ровно столько, сколько он тогда успевал пройти от головы состава до последнего вагона, где находился импровизированный лазарет. Ровно столько, сколько успевали жить некоторые раненые. Кто-то не доживал до конца его обхода.

Этим майским вечером он, как обычно, возвращался домой из соседнего поселка, где работал механизатором. Эта странная привычка осталась. Он заходил в первый вагон, ждал, пока поезд тронется, и начинал свой путь. Медленно проходил от одних дверей к другим, останавливался на мгновение в тамбурах, смотрел в лица людей – как тогда, проверяя, кто спит, кто молчит, а кому уже ничем не помочь.

В одном вагоне пожилой мужчина дремал, привалившись к стеклу; в другом – мальчишка жевал хлебный ломоть с сахаром; в третьем – женщина прижимала к себе сумку, а под ней что-то мелко пищало, вероятно, цыплята.

Когда он входил в последний вагон, за окнами уже виднелись редкие огоньки станции Лопасня. Он всегда выходил из последнего вагона – ближе к дому, да и привычно.

Никто на платформе не знал, что его «прогулка» через весь поезд – не странная причуда, а способ каждый вечер убедиться, что мир снова целый, живой, что все доехали. В войну он часто видел обратное.

Электричка, тяжело вздохнув, поехала дальше в ночь, а он медленно пошел по влажной улице, считая шаги – как когда-то считал вагоны.

Кочкин выскочил из-за угла вокзального здания, когда мужчина отошел от платформы уже метров на двадцать. Холодный ствол пистолета коснулся затылка.

– Стоять! Милиция! Руки за голову!

Фронтовик замер, не удивившись – он и не такое видел. Медленно поднял руки, повернулся лицом к Кочкину. В свете фонаря сержант увидел глубокие морщины, седые усы, спокойные усталые глаза.

– Ваши документы, – резко потребовал Кочкин, не опуская оружие.

– В кармане, – тихо ответил мужчина. – Разрешите достать?

Кочкин обыскал его сам – торопливо, грубо. Паспорт, пропуск на завод, мятая фотография женщины с ребенком. Ничего подозрительного.

– Что вы делали в электричке? Почему ходите по вагонам?

Мужчина медленно объяснил про войну, про санитарные поезда, про привычку проверять, все ли в порядке. Говорил негромко, без оправданий – просто рассказывал.

Кочкин слушал и чувствовал, как внутри все сжимается от стыда. Перед ним стоял честный человек, искалеченный войной не только телом, но и душой. А он приставил к его голове пистолет.

– Извините, – пробормотал сержант, убирая оружие. – Я тоже фронтовик, но служба… понимаете…

Мужчина кивнул – он понимал. Много чего понимал тот, кто прошел войну.

Кочкин проводил его взглядом, потом медленно побрел к станции. Никитин оказался прав. Но почему он был так уверен, что странный человек, на которого дал ориентировку машинист Оборин, не виновен? Не потому ли, что уже знает, кто настоящий убийца?

Ночь укрывала поселок мягкой тишиной. Где-то лаяла собака, скрипели на ветру ржавые петли калитки, шумели сосны. Эта тишина хранила много тайн – тайны честных людей, израненных войной, которые каждый день заново учились жить. И где-то среди этой тишины пряталась другая тайна – тайна убийцы и негодяя, который превратил мирные электрички в поле охоты.