Никитин шел вдоль железнодорожной насыпи, где рельсы тускло поблескивали под серым апрельским небом. Середина апреля – время, когда весна еще не разогнала зимний холод, а только размочила землю. Сырая погода висела в воздухе: мелкий дождь моросил без остановки, превращая тропинку в липкую грязь, а ветер с реки нес запах мокрой земли и прелых листьев. Вокруг раскинулись леса – густые еловые чащи, где стволы деревьев, обмотанные мхом, уходили в туман, а под ногами хлюпали лужи. Разбитые дороги, ведущие от насыпи к заброшенным деревушкам, были изрыты колеями от телег и редких автомобилей – типичный пейзаж подмосковных окраин, где цивилизация отступала перед природой.

Мысли Никитина крутились вокруг схемы преступника. Этот убийца – хитрый зверь: грабит и убивает пассажиров в последней вечерней электричке, разбивая головы тяжелым предметом и сбрасывая тела на ходу. Награбленное сдает барыгам – вроде полной женщины в синем халате, что прикидывалась продавщицей. Электричка всегда в движении, свидетелей нет, зайти и выйти можно на любой станции. И под покровом ночи – к себе домой. Быстро и незаметно.

«Интересно, пересекался ли он когда-нибудь с той бандой воришек, которую мы взяли на полустанке Депо в заброшенной мастерской? Ведь ему нужны те, кто будет сбывать награбленное».

Мысли Никитина хаотично метнулись в другую область, и он подумал о Варе – своей милой Вареньке, ждущей его в коммуналке на Садово-Черногрязской, дом семнадцать. «Она волнуется, бедная. Скорей бы вернуться, обнять. Но дело не ждет – убийца может ударить снова».

Наконец Никитин дошел до домика смотрителя переезда – низкой избушки с покосившейся крышей, где Федор Ткачев, седой и жилистый, как старый дуб, коротал дни дежурства в одиночестве. Дверь скрипнула, пропуская майора внутрь. В комнате пахло сырым деревом и самоварным углем; Ткачев сидел за столом, помешивая ложкой в кружке с чаем, пар от которого клубился в холодном воздухе.

– Добрый день, товарищ Ткачев. – Никитин стряхнул капли дождя с плаща. – Майор Никитин, уголовный розыск. Вопросы у меня к вам.

Ткачев поднял взгляд, кивнул на стул.

– Проходи, майор. Чайку? Апрель нынче сырой, аж в костях ноет.

– Нет, спасибо. Вы ведь дежурите круглые сутки и по вечерам всегда здесь? Подозрительных людей не замечали у путей? Особенно когда последняя электричка на Москву.

Ткачев отхлебнул чаю, почесал щеку, заросшую седой щетиной. Взгляд его скользнул к окну, где за мокрым стеклом виднелись разбитые дороги и темная стена леса.

– Да кто тут ходит поздним вечером? Нет таких. Редко когда какая запоздалая машина проедет – колеса буксуют в грязи, матерятся шоферы. А люди… После девяти – тишина, только дождь по крыше тарабанит да волки воют в лесу.

Ткачев говорит спокойно, но глаза бегают. Врет или просто инстинктивно боится милиционера? Они распрощались. Никитин вышел под дождь, где лес вокруг казался еще гуще и мрачнее. Далекий свисток поезда эхом разнесся по насыпи – напоминание, что убийца где-то рядом, в этой сырой апрельской паутине.

* * *

Дождь моросил упорно, сырой туман медленно перетекал в глубь леса, где густые ели и березы, еще не покрытые листвой, смыкались в темную стену. Середина апреля – обманчивое время: вроде весна, а холод пробирает до костей, и природа вокруг кажется враждебной, полной тайн.

Чтобы срезать путь до станции и скорее уехать в Москву, Никитин перешел рельсы на другую сторону полотна. Шпалы скользили под ногами, а в ушах стоял гул приближающегося товарняка – длинного состава с вагонами, груженными углем и лесом.

Вдруг впереди, у переезда, он заметил телегу, запряженную лошадью. Повозка остановилась, пропуская грохочущий поезд: кобыла фыркала, переминаясь в грязи, а на телеге, заставленной бидонами с молоком, сидел дядька лет сорока пяти в телогрейке, заляпанной грязью, и кепке, нахлобученной на лоб. Лицо его было обветренным, как у человека, привыкшего к полям и дорогам.

Товарняк прогрохотал мимо, и Никитин подошел ближе. Мужик кивнул, не отрываясь от вожжей.

– Добрый день, товарищ, – начал Никитин, стряхивая капли с фуражки. – Далеко путь держите?

Мужик усмехнулся, вытирая лицо рукавом.

– Да недалеко, товарищ… Я Николай. Якимович моя фамилия. С фермы неподалеку. Молоко вожу на завод – четыре километра всего, но в такую погоду как вечность. Три раза в день после дойки: в шесть утра, в два пополудни и в десять вечера. У нас трехразовое доение, чтоб коровы не лопались. Товар-то быстро портящийся – летом через четыре часа уже киснет, если не холод. Потому после вечерней дойки до полуночи надо успеть на завод сдать. Там холодильники, слава богу, работают.

Никитин кивнул, мысленно отмечая детали. «Полночь… Время, когда последняя электричка мчится в Москву. А этот Якимович каждый день здесь – мог видеть что-то полезное».

Вслух спросил:

– Значит, с одиннадцати до полуночи вы тут проезжаете? Каждая минута дорога, говорите. А электрички не мешают?

Якимович сплюнул в грязь, хлестнув вожжами.

– Ох, не говорите! Раньше мчались как угорелые, а теперь, бывает, тормозят, будь они неладны. Техническая необходимость, должно быть. Может, рельсы проверяют или что. А мне каждая минута – потеря: молоко в бидонах трясется, взбивается. Лошадь нервничает. Ладно, пора мне. Удачи, вам, товарищ!

Они распрощались. Мужик хлестнул кобылу посильнее, и та поплелась дальше по разбитой дороге, уходящей в лес. Бидоны загремели, сталкиваясь друг с другом, – металлический лязг эхом разнесся в сыром воздухе, смешиваясь с шумом дождя. Никитин провожал телегу взглядом, пока она не скрылась за поворотом. «Притормаживают…» – подумал Никитин и пожал плечами. С этой мыслью Никитин зашагал к станции, чувствуя, что постепенно ускоряется, и вот уже прет вперед, сквозь ветер и дождь, не зная преград и смятений. Прямо как тот товарняк по рельсам.