В маленькой коммуналке на Садово-Черногрязской, где воздух всегда пахнул капустой от соседей и пылью от старых книг, Никитин сидел за шатким кухонным столом под лампой с зеленым абажуром. Лампа эта, трофейная, с немецкой маркировкой, отбрасывала круг света на стопки бумаг, словно выхватывая из темноты куски чужих жизней.

Апрель 1950-го выдался слякотным, за окном моросил дождь, стуча по жестяному подоконнику, как по нервам. Никитин с повязкой на голове – напоминание о недавней стычке на полустанке Депо, – тер виски и вчитывался в протоколы. Бумаги разложены были веером: рапорты, описи, показания. Дело об особо опасном рецидивисте в электричках росло, как снежный ком, и он, Никитин, чувствовал себя тем самым катальщиком, который вот-вот поскользнется.

Дверь скрипнула, и вошла Варя со сковородкой в руках. Жареная картошка шкворчала, распространяя запах лука и подсолнечного масла, от которого у Никитина заурчало в животе. Варя оглядела стол, нахмурилась: ни пятачка свободного места.

– Куда ставить-то? – спросила она, балансируя сковородкой. – Ты весь стол своими бумагами завалил, как будто здесь твой кабинет в МУРе.

Никитин оторвался от протокола, улыбнулся криво – рана на голове все еще ныла, но он не жаловался. В такие вечера он благодарил судьбу за то, что может работать дома, а не торчать в душном архиве.

– Повезло мне хоть в этом, Варя, – сказал он, отодвигая стопку рапортов. – Другие следователи по ночам в конторе торчат, а я вот – дома, под лампой, с протоколами и рапортами знакомлюсь. Ставь сюда, на край. Не рассыплется твое произведение искусства.

Варя фыркнула, поставила сковородку прямо на бумаги аккуратно, чтоб не запачкать, и села напротив, подперев подбородок рукой. Она была в своем обычном домашнем: простая блузка, волосы собраны в пучок, но в глазах – та самая искра, что делала ее не просто любимой женщиной, а напарницей в этом безумном деле. Никитин вилкой подцепил кусок картошки, прожевал и продолжил:

– Новости есть. Объявился муж той убитой женщины – ну, той, которую из электрички скинули две недели назад. В протоколе его допрос – сплошная драма. Слушай, перескажу, пока ем.

Он отложил вилку, потянулся за листком – машинописный текст с помарками от пишущей машинки – и зачитал, попутно пересказывая своими словами, как будто Варя была коллегой по УГРО, а не просто слушательницей.

– Зовут его Иван Петрович Смирнов, инженер с подольского цементного завода «Гигант». Пришел сам в отделение, глаза красные, руки трясутся. Говорит: «Жена моя, Ольга, пропала. Поехала в Москву на электричке поздно вечером, а назад не вернулась». А мы-то ее описание уже разослали по всем отделениям. Тело нашли у путей, голова разбита чем-то тяжелым, твердым, как молоток. Муж объясняет: поехала она одна потому, что у нее сестра в больнице, ее надо было навестить рано утром и деньги передать врачам перед операцией. Ольга решила ехать в ночь, заночевать в гостинице на вокзале, а рано утром уже быть в больнице. Вышла из дому в девять вечера, села на последнюю электричку. «Я ее отговаривал, – рассказывал Смирнов, – ночь на дворе, опасно, но она упрямая была, Ольга моя. Сказала: “Ничего, доеду, не маленькая”». И вот – не доехала.

Никитин сделал паузу, подцепил вилкой еще картошки.

Варя слушала молча, только брови сдвинула – она всегда так делала, когда дело касалось женщин, попавших в беду.

– А теперь про украшения, – продолжил он. – Муж описал все в деталях, чтоб мы могли по ним выйти на след. На Анне была золотая цепочка – тонкая, с кулоном в виде сердечка, граммов десять золота, не меньше. Сережки – простые, «капельки», но с камушками, вроде как гранаты или рубины, не дешевая бижутерия. И кольца: обручальное золотое и еще одно – с печаткой, подарок от матери, с гравировкой «А. С. 1945». Все это убийца, конечно, снял, потому что на трупе ни одной золотой вещи мы не нашли. Муж говорит: «Она их никогда не снимала, даже дома. Это все, что у нас осталось ценного после войны».

Варя кивнула. Никитин смотрел на нее, и в голове вдруг щелкнуло – идея простая, как гвоздь, но могла сработать в этом запутанном деле.

– Слушай, Варя, а давай я использую тебя не только как любимую женщину. Ты же у нас мастерица по перевоплощениям. Сходи завтра, например, в ЦУМ, потолкайся там рядом с ювелирным отделом, с комиссионками. Может, наткнешься на кого-то, кто эти побрякушки сбывает. Цепочка с кулоном, сережки с камушками, кольцо с гравировкой не иголка в стоге, заметные вещи. Продавцы в ЦУМе – народ глазастый, все видят, все помнят. А ты – женщина, не в форме, не вызовешь подозрений. Расспроси ненавязчиво, мол, ищу похожие для себя. Если повезет – выйдем на скупщика или самого убийцу.

Варя усмехнулась, но в глазах мелькнуло одобрение – она любила, когда Никитин относился к ней не как домохозяйке, а как к равной.

– Ладно, товарищ следователь, уговорил. Только если поймаю – премия с тебя. А теперь ешь, пока не остыло, а то твои протоколы тебя до могилы доведут.

Никитин рассмеялся тихо, но в душе знал: в этом деле каждая ниточка – на вес золота. Апрельский дождь за окном усилился, стуча по крыше, как напоминание, что убийца все еще на воле, и время уходит.