В РАЙОНЕ НЭДЗУ В ВЕЛИКОМ ГОРОДЕ ЭДО ЖИЛ ОДНАЖДЫ ОГИВАРА СИННОДЗЁ, ОВДОВЕВШИЙ САМУРАЙ. ВРЯД ЛИ ЕГО МОЖНО БЫЛО НАЗВАТЬ БОДРЫМ И ЖИЗНЕЛЮБИВЫМ ЧЕЛОВЕКОМ – ОН ЕЛЕ ВЛАЧИЛ СВОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ. ЧАСТО ЛЮДИ, ПЕРЕЖИВ СМЕРТЬ БЛИЗКОГО, ЗАДАЮТСЯ ВОПРОСОМ, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛИ ОНИ СТРАДАЮТ ОТ ПОТЕРЯННОЙ ЛЮБВИ ИЛИ ПРОСТО ЧУВСТВУЮТ ОДИНОЧЕСТВО И ЖАЖДУТ ОБЩЕНИЯ, – И ОТВЕТ ИМ ПОМОГАЕТ. ОГИВАРА БЫЛ НЕ ИЗ ТАКИХ. ПОТЕРЯ ЖЕНЫ В СТОЛЬ МОЛОДОМ ВОЗРАСТЕ СТАЛА ДЛЯ НЕГО НЕИЗЛЕЧИМОЙ РАНОЙ. У НЕГО БЫЛ КРАСИВЫЙ ДОМ, ПРЕДАННЫЕ СЛУГИ, НО НЕСМОТРЯ НА ЭТО С КАЖДЫМ ДНЕМ ОН ВСЕ БОЛЬШЕ ПОГРУЖАЛСЯ ВО МРАК.

Огивара старался не предаваться жалости к себе и не зацикливаться на собственном горе. Он знал, что многим гораздо хуже, чем ему. Огивара принадлежал к тем, кого по-японски называют «буси», – это люди, для которых владение своими эмоциями стоит на первом месте. И все же он не мог справиться с гнетущей его тоской.

Одним ясным летним вечером Огивара, будучи в неплохом настроении, сидел на крыльце и размышлял о том, как на него повлияла смерть жены. Это было 14 июля, лунный свет отражался от поверхности воды в пруду его сада. С ночных улиц почти не доносилось никаких звуков, поэтому, когда тишину нарушил звук двух пар гэта (традиционных деревянных сандалий), шлепающих по мостовой – каран-корон, каран-корон, – Огивара прислушался.

Самурай с любопытством выглянул за ворота, ведущие на улицу. Это шла молодая девушка, великолепная в своем летнем кимоно. С ней была служанка с каменным фонарем, украшенным пионами. В свете луны и фонаря эта девушка казалась Огиваре самой привлекательной и красивой на всем белом свете. В первый раз со смерти жены он испытал подобное. И, к своему удивлению, без какого-либо чувства вины.

Самурай немного смутился и уже собирался пойти обратно на крыльцо, как девушка посмотрела на него и грациозно кивнула. Огивара был уверен, что не ошибся в понимании этой улыбки и блеска в ее глазах, когда она кланялась.

– Добрый вечер, – сказал он.

– Добрый вечер, господин, – ответила девушка.

– Надеюсь, вы наслаждаетесь этим приятным вечером, – продолжил самурай, проклиная себя за то, что не смог найти более красноречивой и образной фразы.

– Конечно, с благословения богов, – был ответ.

– Вы далеко отсюда живете? Уже довольно поздно, – продолжил Огивара, думая о том, не слишком ли это неуместный вопрос.

– Моя госпожа проживает в квартале Янака-но-Сасаки, – сказала служанка.

Желая продлить разговор, Огивара предложил девушкам остановиться и немного отдохнуть на его веранде, прежде чем они отправятся домой. К его великой радости, молодая красавица без колебаний приняла приглашение.

Они говорили долго, приятно, переходя от темы к теме. Время, казалось, остановилось для них.

Девушку звали Оцую, что означает «роса», а ее верную служанку – Ойонэ.

Ее отец, сановник сёгуната, пользовавшийся хорошей репутацией, женился второй раз, но Оцую с мачехой не выносили друг друга. Девушке пришлось покинуть родительское гнездо.

– Мы живем в небольшом домике около храма Синбандзуй Ин, кое-как сводим концы с концами, – объяснила Ойонэ.

Они говорили еще долго и закончили, только когда Оцую объявила, что пора идти домой. Огивара тут же предложил проводить их, учитывая поздний час, но обе настояли на том, что все будет в порядке, а они не хотят больше злоупотреблять добротой самурая.

– Если вы не против, я буду рада снова стать вашей гостьей в будущем, – сказала Оцую.

Пытаясь скрыть радость, Огивара ответил, что они обе будут желанными гостьями в любое время дня и ночи.

Встреча с молодой девушкой заняла все его мысли, и о сне большую часть ночи он не мог даже подумать. Следующий день пролетел незаметно, и после полудня Огивара задремал с мыслями все о той же околдовавшей его красавице.

Вечером он снова сидел на крыльце, стараясь чем-то занять себя. Он настороженно прислушивался ко всем звукам, его желание пробуждалось при каждом шуме с улицы. Каран-корон, каран-корон, каран-корон – он услышал… Теперь Огивара был уверен, что это идет Оцую.

Тук-тук – кто-то постучал в дверь.

– Огивара-сама, вы дома?

Конечно, где же ему еще быть?

Пытаясь сдерживать эмоции, он ответил ей и открыл дверь. Перед ним стояли Оцую и Ойонэ.

И снова они долго и приятно беседовали. Огивара предложил девушке со служанкой остаться на ночь, так как обратный путь до Янака-но-Сасаки может оказаться слишком утомительным после дневной жары и влажности, стоявших в воздухе несмотря на поздний час. Оцую любезно согласилась.

Ночь они провели вместе, то разговаривая, то занимаясь любовью. Ойонэ осталась на веранде в ожидании своей хозяйки. Перед самым рассветом Оцую прошептала, что ей пора уходить.

– Уже? Снаружи совсем темно, – удивился самурай.

– Нам пора, – тихо ответила она.

Попрощавшись с ней, Огивара уснул так сладко, как не спал уже очень давно.

Обеспокоенный необыкновенным поведением своего господина, приближенный слуга Огивары решил к нему присмотреться. Он искал признаки безумия, потому что слышал голоса ночью, но не видел, чтобы кто-то входил в дом, а его хозяин не упоминал никаких поздних гостей.

Всю неделю Оцую приходила вечером, проводила ночь с самураем и уходила до восхода солнца.

Наконец слуга решил расследовать таинственные события, происходящие в доме его хозяина. Он тихо пробрался внутрь и заглянул в спальню Огивары. Открывшаяся перед ним картина ударила его в грудь, словно кузнечный молот. Удивительно, как ему удалось не издать ни звука. На своем футоне лежал Огивара, обнимая скелет, с которого еще свисали клочья гниющей плоти. Казалось, господин с мертвецом ведут приятную беседу. Она гладила его щеки пальцами из холодной, твердой кости. Он радостно улыбался ей, как будто все было совершенно нормально. Взглянув на крыльцо, слуга заметил еще одно существо из подземного мира. На ней было летнее кимоно, а в руках она держала фонарь, украшенный пионами. Вернувшись в свои покои, слуга рассказал жене, что случилось. Убедившись, что виновато не бурное воображение мужа и не странно падающий свет, женщина взмолилась о том, чтобы он поговорил с буддийским священником храма в соседнем районе, который знал, что делать в таких ситуациях.

На следующее утро слуга, приготовив завтрак для своего хозяина, отпросился под предлогом какого-то поручения и поспешил в храм. Там он разыскал священника и сообщил ему о произошедшем.

– Твой господин в серьезной опасности, ибо тела мертвых, соединившись с телами живых, заражают их болезнями и смертью. Я приду и поговорю с ним сегодня, – сказал священник.

Поблагодарив его, слуга вернулся домой с облегчением или, по крайней мере, надеждой в сердце.

– Уважаемый священник, ваше присутствие – великое благословение, но чем я обязан вашему визиту? Пожалуйста, присядьте и дайте отдохнуть уставшим ногам, – сказал Огивара, увидев священника у двери.

Услышав его рассказ, самурай отреагировал с таким же недоверием, как и любой другой мужчина сделал бы, скажи ему, что женщина, в которую он влюблен, на самом деле живой мертвец.

– Где, она говорит, их дом? – спросил служитель храма.

– В Янака-но-Сасаки.

– Вы были когда-нибудь у нее дома?

– Нет.

– Тогда сегодня – поскольку терять времени больше нельзя – отправляйтесь на поиски ее жилища. Я вернусь к вам до захода солнца.

Он отнесся к этому предложению с недоверием, но знал репутацию священника – о нем говорили как о чистом духом мудреце. Огивара отправился в район, о котором говорила Оцую. Он обошел все улицы вокруг храма, но не нашел ни одного дома, на котором было бы написано имя возлюбленной. Даже попытки спросить жителей, знают ли они двух молодых женщин, живущих вместе, оказались бесплодными.

В поисках прохлады и тени Огивара переступил порог храма с обычными деревянными воротами. Он прогуливался внутри, пока взгляд его не упал на две недавно поставленные могилы, расположенные рядом. На каждой из них стоял фонарь, украшенный пионами.

Еще не прочитав имена на могилах, Огивара почувствовал, как правда окружает его, словно призрачное тесное облако.

Оцую умерла ровно в середине июня, а вскоре, через три дня, скончалась и Ойонэ от сильных болей.

Еле переставляя ноги, самурай брел домой и вспоминал о том, как Оцую впервые явилась ему. Это было 14 июля, в ночь Обон, когда чествуют мертвых и когда, по поверьям, их духи могут вернуться на землю.

Как он мог быть так глуп, не заметить дату и не связать эти две вещи? Он был слеп. Рассеян. Томился одиночеством и нехваткой внимания к себе. Огивара мучился вопросом, как он все еще может считать себя буси.

Вскоре после того, как он вернулся домой, в дверь постучал священник.

– Я нашел не жилище, а могилы, – в отчаянии сказал Огивара.

– Как я и думал. Теперь мы должны сделать все возможное, чтобы защитить вас от духа смерти, уже наверняка поселившегося внутри, и полностью вас от него очистить, – сказал священник.

Он подготовил несколько сутр для самурая, амулет омамори для защиты от потустороннего и, наконец, дал несколько полосок офуда, священных текстов, чтобы Огивара повесил их на все двери дома.

– Пока эти офуды висят у каждого входа, мертвецы не смогут войти, – объяснил священник. – И не забывайте читать сутры каждый вечер на заход солнца.

Огивара выполнил просьбу и остался в доме тем вечером. Он сидел в гостиной и, сжимая в пальцах защитные талисманы, распевал сутры.

Каран-корон, каран-корон – звук сандалий на улице пробирался сквозь бумажные стены и достиг самурая, сидевшего на татами с закрытыми глазами.

– Чувства Огивары изменились, моя госпожа. Кажется, вы ему больше не интересны. Мужчины такие непостоянные, – сказала Ойонэ своей хозяйке.

– Я не могу в это поверить. Он клялся, что любит меня!

– Давайте вернемся завтра вечером. Может быть, он передумает.

Огивара подождал, пока они не ушли, стараясь не вслушиваться в разговор, а затем отправился в свою комнату. Спал он неспокойно и часто просыпался, весь мокрый от пота.

На следующий вечер произошло то же самое. На этот раз Огивара был на веранде, и нежный голос Оцую донесся до него еще отчетливее, поразив в самое сердце.

– Теперь уж ясно, что вы больше не нужны Огиваре-сама, моя госпожа. Мы никак не можем войти в его дом. Не стоит тратить время на такого человека.

– Мне трудно в это поверить. Мне казалось, мы так сильно любим друг друга.

Не в силах больше сдерживаться, самурай молча подошел к забору и в щелочку выглянул наружу. Он посмотрел на Оцую, и она показалась ему еще более прекрасной, чем он помнил ее. Огивара сел, скрестив ноги, и ждал, пока они уйдут.

Ночь за ночью, всегда в одно и то же время, Оцую возвращалась.

Огивара же после захода солнца переходил в самую дальнюю от ворот комнату и читал там сутры, заглушая сладкий голос Оцую. Но душа его терзалась, он все сильнее и сильнее желал девушку.

На седьмую ночь самурай понял, что больше не в силах сопротивляться.

Приближались самые жаркие дни лета, и воздух стоял теплым до утра. В тот вечер Огивара отдыхал на веранде.

Каран-корон, каран-корон…

Только заслышав этот звук, самурай подбежал к двери, распахнул ее и сорвал талисманы офуда.

Оцую увидела, что он держит дверь открытой, приглашая ее внутрь.

– Огивара-сама, как я рада снова видеть вас! – воскликнула девушка.

– Оцую-сама, как же я рад снова вас видеть. Я так сильно по вам скучал – больше, чем вы можете себе представить.

Обменявшись любезностями, влюбленные удалились в спальню, оставив Ойонэ ждать их. Фонарь с пионами служанка поставила рядом с собой.

На следующее утро Огивара не выходил из своей комнаты дольше обычного, поэтому несколько часов спустя к нему послали слугу. Тот долго стучался и, не получив ответа, самовольно отодвинул панель, закрывавшую комнату самурая. Увидев то, что предстало перед ним, он закричал.

Огивара, не двигаясь и не моргая, пустыми глазами смотрел на фигуру, которую держал в своих объятиях. Это был скелет.

Присмотревшись внимательнее, он заметил, что на лице самурая не было страха – скорее любовь, умиротворение и нежность.

Вызвали священника. Тот даровал благословение Огиваре, Оцую и Ойонэ, чтобы они могли тихо уйти в мир иной. Самурая похоронили в могиле рядом с могилой его возлюбленной на кладбище Синбандзуй Ин.

Историю Оцую и фонаря с пионами много раз передавали в театрах кабуки и ракуго, а также в других постановках, часто с различающимися сюжетами и персонажами. Как и о других известных японских мифах и легендах о привидениях, например «Ёцуя Кайдан» (или «История Оивы»), ходят слухи о проклятиях, которые поражали людей, участвовавших в постановках этой истории на сцене или на экране. Говорят, что актрисы, игравшие Оцую и ее служанку в пьесе, поставленной в Токийском императорском театре чуть меньше века назад, погибли одна за другой, как и их герои.