Первым делом после переезда на Аплану мы с братьями изучили планировку дома. Ориентироваться в пространстве в темноте нам было необходимо, хотя и по разным причинам.

Сейчас мне кажется странным, что приходится пробираться по комнатам крадучись, хотя цель моя вовсе не набить рот едой.

Сейчас это вопрос жизни и смерти. Раньше я бы представить не могла, что умение ориентироваться по этому дому в темноте когда-то станет жизненно важным навыком, однако вот вам, пожалуйста.

Веду пальцами по стене, надеясь, что мышечная память поможет не споткнуться.

Я не знаю, почему пропал свет, но не собираюсь бездействовать и непременно узнаю, что за проблемы с электричеством. Туфли на каблуках я сняла, кисть убрала под платье, чугунный прут держу в руке, вытянув вдоль тела. Иду босиком и не расслабляюсь ни на секунду.

Шагов Престона я не слышу очень долго, но все же они доходят до меня и эхом разносятся по коридорам, сообщая о его местонахождении. По непонятной причине он не поднимается наверх, несколько раз подходит к главной лестнице, но, постояв молча, уходит обратно в гостиную.

Будто ждет меня.

Ему не стоит надеяться – я не вернусь. И вниз не спущусь. Язнаю, если удастся хорошо спрятаться, Джонас найдет меня быстрее, чем случится что-то еще.

Место ожога у ключицы горит, теперь поступок кажется мне глупым, но ничего уже не изменить.

Все заживет.

Я надеюсь.

А вдруг нет? Что ж, по крайней мере, теперь не получится отрицать мои чувства к Джонасу Вульфу.

И все же клеймо причиняет сильную боль, поэтому я, неслышно ступая, прохожу в уборную в дальнем конце западного крыла. Толкаю дверь и приседаю, чтобы поискать в шкафчике под раковиной антибактериальную мазь или хотя бы пластырь.

Нахожу небольшой пакетик с чем-топохожим на то, что мне пригодится, но из-за темноты не могу понять, что внутри. Разрываю бумагу, открываю мазь и принимаюсь нюхать, пытаясь понять, нет ли в ней ингредиентов, которые навредят.

Запах вполне нейтральный, поэтому решаюсь выдавить на палец довольно большое количество и наношу на больное место. И замираю в ожидании реакции тела – сначала оно явно не принимает изменения, хотя, кажется, мазь снимает воспаление.

Кладу пластырь на руку, чтобы определить размер, и приклеиваю, закрыв рану размером в пятидесятицентовую монету. Выдыхаю с облегчением – все закончено.

Поднимаюсь на ноги и выхожу из уборной, задерживаю дыхание и прижимаюсь спиной к стене. Шагов не слышно, поэтому я сворачиваю за угол и направляюсь в свою прежнюю комнату.

Стоит мне взяться за ручку, как меня хватают за волосы, тянут, пытаясь оторвать от нее, и я отлетаю в сторону, испуганно вскрикнув.

На долю секунды мне кажется, что это Джонас, он нашел меня и спасет.

Но внезапно я слышу голос папочки.

Его рука зажимает мне рот и припечатывает к двери.

– Думала, что все так просто, Элен? Захочешь и перестанешь исполнять обязанности перед семьей без серьезных последствий?

Я молчу – не в силах говорить, – и он трясет меня, отчего я ударяюсь затылком о деревянное полотно.

Перед глазами становится темно, на черном фоне вспыхивают искры.

– Ты спустишься вниз и сделаешь все, что велит Престон и его друзья. Ты позволишь им трахнуть тебя, будешь терпеть все, что они захотят с тобой сделать, до тех пор, пока не истечешь кровью или залетишь. И сегодня ты вернешься домой, это понятно?

Он встряхивает меня опять и убирает руку.

– Ты поняла, Ленни, черт тебя побери? Все это время ты думала, что стала лицом «Примроуз Риэлти»? Моей маленькой помощницей? – Он смеется, и от этого звука мне становится физически плохо. – Я просто готовил тебя, хотел посмотреть, сколько ты выдержишь, что будешь говорить людям. Похоже, мы с матерью воспитали тебя лучше, чем ожидали.

Болезненные слова сыплются на мою голову, и я жмурюсь, боясь расплакаться. Трещины в сердце увеличиваются, вскоре оно раскалывается на тысячи мелких кусочков, которые уже никогда не удастся собрать в одно целое.

– Почему? – шепчу я и не узнаю собственный голос.

Человек сам творит свою реальность, но я не помню, чтобы хотела такого.

– Потому что они платят, малышка, а в нашем мире правит всемогущий доллар. Ты об этом не знаешь, ведь я ограждал тебя от подобных проблем, но пришло время скормить тебя волкам, иначе ты никогда не усвоишь урок.

Вот и подтверждение.

Престон меня не обманывал.

Ужас нарастает и отдается гулом в голове. Мозг отказывается работать, о том, что происходит с сердцем, лучше вообще не думать, остается прислушиваться к тому, что происходит в животе.

Это самый простой способ все выдержать. Остается только ждать Джонаса, возможно, с подмогой, но неизвестно, что будет со мной к тому моменту.

Легче не всегда лучше.

Я вырываюсь, пытаюсь поднять руку с чугунным прутом, чтобы нанести удар, но он хватает пальцами меня за горло и давит.

– Ты маленькая дрянь, – рычит он, ногти до боли впиваются в кожу. Затем он неожиданно смещается в сторону, давая мне возможность высвободить руку. Я не теряю времени, тянусь к деревянной ручке кисточки под платьем.

Сжимаю ее изо всех сил, глубоко вдыхаю и сильнее упираюсь ногами в пол. Надеюсь, однажды я смогу принять такое свое решение.

Действую на чистом адреналине, замахиваюсь, подняв руку над головой, и резко опускаю, загнав кусок дерева ему в шею сбоку. Он замирает, не вижу, но чувствую, что он тянется к ране, но я не позволяю, я вновь замахиваюсь и наношу удар.

Затем еще раз.

Иеще.

Наконец, хватка его ослабевает, он отпускает мою шею. Слышу грохот, когда тело падает на пол.

Я несколько минут стою неподвижно, глядя перед собой, кровь отца стекает по моему лицу, вниз по спине, оставляя за собой след. Она на плечах. Ложится со свинцовой тяжестью, рядом кружатся, будто тени, обрывки обещаний, которые он давал мне с детства.

Что он никогда не сделает то, что для меня плохо.

Что желает мне только счастья.

Кисть выпадает из руки, и я прижимаюсь к двери, мечтая погрузиться в нее, стать единым целым с деревом, может, тогда боль утихнет.

Не знаю, как долго я так стою, помню, как звуки голоса прорываются сквозь пелену и выдергивают из потока слез – все, на что способно мое измученное, порочное тело. Это похоже на раскаты грома, сопровождаемого вспышками молнии, способной поджечь все, к чему прикоснется.

– Ну, лучше ты, чем я. – Самодовольный британский акцент ласкает слух.

Отталкиваюсь от двери и падаю в объятия Джонаса, даже не потрудившись убедиться, что он меня поймает.

И он ловит.

И это так естественно.

Обхватив меня за талию, он склоняется к шее. Я вздрагиваю оттого, что он задевает повязку, под которой клеймо.

Джонас отстраняется и берет мое лицо в ладони.

– С тобой все в порядке, любимая?

Качаю головой, слезы капают на его пальцы.

– Нет, – отвечаю я шепотом, больше всего жалея о том, что не вижу его в темноте. Я могла бы найти утешение в фиалковых глазах, позволила бы себе утонуть в них.

Однако, если включить свет, я увижу и отца, поэтому молюсь, чтобы электричества не было как можно дольше.

Джонас подхватывает меня на руки, опирается плечом на стену, собираясь использовать ее в качестве направляющей. Я кладу голову ему на грудь, веки тяжелеют, и я решаю дать себе отдых, совсем ненамного.

Я открываю глаза и вижу, что лежу на диване в гостиной. Свет вновь горит, платья на мне больше нет, его сменила футболка не по размеру, а пламя камина согревает пальцы ног.

Рядом на пуфе сидит Джонас и рассматривает прут с клеймом на полу.

В другом конце комнаты на полу сидит Престон, прислонившись спиной к стене. На запястьях наручники, туловище обмотано толстой нейлоновой веревкой, рот заклеен клейкой лентой.

При этом он совершенно голый, а его вялый член расположен между ладонями. От унижения лицо его приобрело пунцовый оттенок с фиолетовыми пятнами, обращенный на меня взгляд мог бы убить, не будь я уже мертва.

Я смотрю на мужчину рядом и чувствую, как теплеет на душе, несмотря на все события дня. Спешу напомнить себе, что так быть не должно.

Однако больше никто не посмеет ранить меня, я не позволю.

– Он следил за нами, – сквозь зубы произносит Джонас. – Я видел мелькающие тени вечером, но думал, мне кажется, ведь камеры никого не засекли. Потом, когда появилась Милина, я решил, что это была она.

Он делает глубокий вдох и качает головой. Трет ладонями лицо.

– И это клеймо не мое. Он сделал похожее. Он следил за нами обоими, за тобой, когда ты оставалась одна в моем доме. Он знал, где ты бываешь, что делаешь. Он… все видел, Ленни. Чертов вуайерист.

Я резко сажусь и заправляю волосы за уши. И подползаю к нему ближе. Джонас тянет меня к себе, впивается в губы. Сдвигает ворот и тихо ругается.

– И он посмел сделать это с тобой. Заставил терпеть боль.

– Нет, – перебиваю я. – Я сама это сделала. Он не принимал в этом участия, если не брать в расчет, что сначала угрожал.

Фиолетовые глаза широко распахнуты, помедлив несколько секунд, он оглядывает меня и сжимает бедра.

– Ты поставила на своем теле мой знак?

Я киваю и прикусываю губу, видя, как темнеют его глаза.

– Ну, это не отменяет того, что он пытался увести тебя у меня. – Рука его скользит по моей спине, оставляя огненный след.

– Но ему же не удалось.

– В данном случае попытка – уже преступление. Я хочу ему отплатить.

Снова кивнув, отмечаю, что не обращаю внимания на Престона. После случившегося кошмара мне так уютно в объятиях Джонаса, на сердце так спокойно, что больше меня ничто не волнует.

– Ленни. – Он кладет руки на мои бедра, останавливая движения. Понимаю, что делаю, только когда чувствую прикосновения. – Что ты делаешь?

– Не знаю, – признаюсь я и с трудом сглатываю.

Я действительно не знаю. Это ненормальная реакция на травмирующее событие. Или все же нормальная?

Может, она в большей степени зависит от обстоятельств и реакции на них, а никак не связана с традиционным представлением.

Я двигаю бедрами и чувствую, как член подо мной твердеет.

– Ленни, – повторяет Джонас, и тонкая венка на лбу вздувается. – Остановись.

Я мотаю головой, тяну край футболки вверх, обнажаясь. Оглядываю тело и возмущенно восклицаю.

– Эй, а где мое белье?

– В мусорной корзине.

– Жестоко. Я ведь даже не успела увидеть твою реакцию на него. – Обиженно надуваю губы и принимаюсь возиться с пуговицами его белой рубашки, вытягиваю ее из-под пояса черных брюк. – Я говорила, как ты мне нравишься в костюме?

– Может, лучше скажешь это все без зрителей? И после того, как оправишься от шока?

Я кривлюсь, выражая полное презрение, потом склоняюсь и провожу кончиком языка по его плотно сжатым губам. Волны тепла согревают изнутри, я выпрямляюсь и смотрю прямо в глаза.

– Это ведь сильно его ранит.

– Дело совсем не в нем.

– Не в нем. – Я тянусь к пряжке ремня, но Джонас меня останавливает. – Просто дополнительный бонус.

Он молча наблюдает за моими движениями, за тем, как широко я улыбаюсь, когда беру в руку его член. Престон издает какие-то звуки, но я даже не удосуживаюсь взглянуть на него.

Я не желаю видеть его лицо в такой прекрасный момент и позволить ему все испортить, как и осквернить процесс клеймения, оттого и взяла это на себя.

Джонас ворчит и заставляет меня приподняться. Сжав член, погружает в мое тело палец и ухмыляется.

– Ты уже готова, моя любовь? Так будет всегда?

Я киваю, и он прерывисто выдыхает.

– Если ты этого хочешь.

– Да, мне это нужно.

Он медленно входит в меня, заставляя резко вздохнуть. Медленно, чертовски медленно, не сводя с меня взгляд.

– Скажи, что ты принадлежишь мне. Что сожалеешь о побеге.

– Ну, честно сказать, об этом я не жалею. – Замолкаю, видя, как он хмурится. – Мы опять в этом доме, заканчиваем войну, начатую не нами, войну, в которой не должны были участвовать.

Под приглушенные звуки он входит глубже, и я впиваюсь ногтями ему в шею. Как бы я хотела заползти внутрь его тела, устроиться прямо на костях, но настоящий вариант, полагаю, лучший из возможных.

– Это было глупо, безрассудно, – продолжает он. Неужели думает, что мне хотелось быть похищенной, впрочем, мне все равно, что он думает, главное – то, что он чувствует, медленно погружаясь в меня, но уже подталкивая к краю пропасти.

– Наши отношения основаны на глупости и безрассудстве.

Он делает резкий толчок, и с моих губ слетает стон. Пульсация внизу живота усиливается, энергия готова вырваться наружу. Я наклоняюсь вперед, чтобы добавить трения, коснувшись клитором его тела, и Джонас запрокидывает голову.

– У нас около тридцати минут до появления полиции, – напоминает он, кладет руки на мои бедра и увеличивает темп. – Будь хорошей девочкой, дай мне кончить. Я хочу заполнить тебя спермой на глазах у этого подонка. А потом я перережу ему горло за то, что он посмел к тебе прикасаться.

Я активно киваю в такт заданному ритму. Сила толчков такая мощная, что я ощущаю ее в груди.

Оргазм наступает быстро, хотя не уверена, благодаря Джонасу или высокому уровню адреналина.

И мне все равно.

Последствия сделанного мной останутся в душе и на теле надолго.

– Черт, куколка, ты выглядишь идеально сверху. Не останавливайся.

Подчинившись, я упираюсь в его плечи и продолжаю движения, чувствую вскоре, как на лбу выступает пот. Джонас сжимает челюсть, хватает меня за волосы и тянет вниз.

– Скажи, что любишь меня, – говорит он, заставляя меня замедлиться. Ощущение трения внутри усиливает пульсацию, все мое тело становится чувствительным. Сдерживать оргазм невозможно.

– Зачем?

– Потому что я знаю, ты меня любишь, и хочу услышать это от тебя. – Кончиком языка он проводит по моей шее, прикусывает подбородок. – Не смей кончать, пока не скажешь.

Я жмурюсь, пытаюсь сдержаться, замедлиться, надеясь, что Джонас кончит первым. Однако он неожиданно опускает руку и начинает массировать клитор большим пальцем.

– Я люблю тебя, – выкрикиваю я, понимая, что больше не могу выдержать. Мир взрывается тысячами ярких фрагментов, некоторые из стекла, некоторые из дерева, и все одинаково опасные.

– Черт, – рычит Джонас и пытается приподнять меня, но я сжимаю колени и поддаюсь совсем чуть-чуть.

– Кончи в меня, – шепчу я, почти прижимая губы к уху, ощущая, как начинает извергаться семя. Это вызывает вторую волну наслаждения.

Мы – два слившихся воедино тела, сплетенные конечностями и покрытые потом, охваченные общим экстазом. Я погружаюсь в отчаяние раньше, чем прихожу в себя.

– Это правда, ты же знаешь. – говорю я. Он приподнимает бровь. – Я люблю тебя, и эти отношения уже давно не фейк.

Посмеиваясь, Джонас отстраняется, и я стараюсь скрыть разочарование от уходящего тепла. Чувствую, как сперма стекает по ногам.

– Не думаю, что это было фейком с самого начала.

В каком-то смысле он прав. У наших отношений не было традиционного начала, между нами была некоторая натянутость, холодность, но я точно знаю, что нет в мире человека, с которым я ощущала бы столь сильную внутреннюю связь.

Ни один мужчина не был готов спасти меня, словно угадав, что это единственное, чего я желаю.

Это и есть та безусловная любовь, которая толкает людей на риск на поле боя.

Мы долго молчим, до той минуты, пока не доносятся издалека звуки сирен. Я поднимаюсь и бросаю взгляд на Престона, он сидит так, словно спит или, скорее, потерял сознание, потому что на боку его кровоточащая рана от удара ножом. Удивительно, что я только сейчас ее заметила.

Кровь не течет, но все вокруг ей залито. Может, он уже и не живой.

Встаю, тяну вниз футболку и медленно подхожу к человеку, которого, как полагала, знала целых три года. Как можно было так ошибаться?

Но ведь и папочка когда-то был моим лучшим другом, полагаю, человека можно знать настолько хорошо, насколько он позволяет.

Глаза Престона распахиваются, когда я склоняюсь ближе и оглядываю несколько видов оружия, выложенного рядом на полу, как приборы на столе. Чувствую спиной тепло – Джонас подходит ближе.

– Я подумал, ты захочешь сама решить, как он умрет, – произносит он, и сердце мое трепещет.

Черт возьми, это не должно казаться мне таким романтичным поступком.

Он сведет меня с ума.

Беру в руку кухонный нож, крепко сжимаю ручку и оглядываю бывшего парня. Во мне кипит отвращение и ярость, заглушая все остальные эмоции.

– Ваше последнее слово, мистер Ковингтон? – спрашиваю я, склонив голову набок.

Он шевелит руками, отчего звенят наручники, и поднимает средний палец.

– Нет, – произношу я с усмешкой и беру двумя пальцами его член. Прижимаю острое лезвие чуть ниже головки. – Пошел ты сам.