– Господи Иисусе, красотка… – шепчу я и закрываю глаза, когда волна наслаждения разливается по телу. – Если ты будет делать это еще лучше, я точно решу, что ты хочешь моей смерти.

Ленни щурится и выпускает мой член изо рта. Отстраняется, даже не пытаясь собрать выливающуюся изо рта слюну, распределяет ее пальцами по всей длине моего члена, сжимает его у основания. Проводит кончиком языка по фиолетовой вене, отчего от самых костей на поверхность поднимается дрожь, и я крепче сжимаю пальцами пряди ее волос.

– Если это не похоже на то, что я пытаюсь высосать из тебя душу, значит, я все делаю неправильно.

Она вновь обхватывает его губами, начинает двигаться, задерживаясь на несколько секунд, когда член упирается в заднюю стенку горла. Я еще ощущаю оргазм и вкус ее плоти на губах, но она медленно ведет меня к новой разрядке.

– Черт возьми. – Я издаю стон и сжимаю свободной рукой простыню. Мозг окончательно затуманивается, когда она касается кончиком языка головки. – Моя милая шлюшка. Тебе ведь нравится быть плохой девочкой, так?

Она кивает и удваивает усилия, и вскоре я уже на краю обрыва, готовый спрыгнуть и оказаться рядом с богом.

– Твой теплый ротик заставляет меня кончать. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я заполнил тебя спермой?

Она стонет, щеки западают, и она обхватывает пальцами основание члена. Темп становится сумасшедшим, костяшки пальцев белеют, когда дрожь освобождения охватывает тело, кровь бежит быстрее и кажется обжигающе-горячей. Я выгибаюсь и кончаю, надавливаю рукой на голову Ленни, и она короткими, быстрыми движениями языка доводит меня до полного экстаза. Я врезаюсь ей в горло, и глотательные движения продлевают удовольствие. Мне кажется, оргазм длится вечность. Ленни медленно поднимается, проводит губами по головке и отстраняется, отделяя нас друг от друга.

– Ты проглотила?

Она отрицательно качает головой, и мой член дергается.

– Покажи.

Взяв член в руку, она нависает и открывает рот, позволяя вылиться смеси слюны и спермы, а потом слизывает ее.

– Она такая вкусная, – бормочет Ленни, глядя мне прямо в глаза. Моя куколка стоит на коленях, словно боясь оторваться от меня, словно ей необходимо касаться меня, нужно видеть, что я получаю удовольствие от того, что она делает.

Затем она забирается сверху или я укладываю ее на спину, но далее визуального контакта она избегает.

Хватаю ее за шею и тяну к себе.

– Покажи мне.

Наши губы встречаются во влажном поцелуе. Ленни приподнимается и направляет мой член так, чтобы он вошел в нее. Мне уютно в ее жарком теле, и мы одновременно довольно выдыхаем. Двигая бедрами, она возвращает меня на край обрыва, упирается руками в изголовье и зажимает зубами нижнюю губу.

Я беру ее лицо в ладони и жду, когда она оторвет взгляд от того места, где мы соединяемся. Обычно мне достаточно этого, но сейчас я хочу большего.

– Ленни, – шепчу я, и грудь сжимается. – Посмотри на меня.

Она качает головой и откидывает назад прядь волос. Подаюсь вперед и прижимаюсь губами к ее плечу, а затем повторяю:

– Посмотри. На. Меня.

Через мгновение я уже вижу ее глаза. Они цвета темного стекла, широко распахнуты и полны невысказанных эмоций. Я прижимаюсь лбом к ее лбу, кладу руки на бедра, чтобы замедлить движения, которые встречаю толчками.

Я погружаюсь в нее снова и снова, и вот мы уже оба тяжело дышим, приближаясь ко второму пику.

– Ты отлично смотришься на мне, красотка, раскрасневшаяся и со следами спермы. В нашей гостиной много картин, но ты – самое прекрасное творение из всех, что я видел. Музеи и галереи должны завидовать.

Она стонет и тянется для поцелуя, начиная двигаться быстрее, а потом дрожит и сдавливает меня. Я поддерживаю ее, помогаю выдержать волны наслаждения, которые надолго овладевают ее телом.

Мой член увеличивается внутри нее, я отталкиваю ее на спину. Ленни лежит на кровати, раздвинув ноги, пока я извергаю на нее семя. Видно, что она устала, но все равно принимается втирать мою сперму в кожу, будто это ее любимый увлажняющий крем.

Я устало ворчу, сползаю с постели и выглядываю в коридор, проверить, нет ли поблизости Милины. В последние дни ее почти не видно, однако она, как чертов енот, каждый вечер возвращается домой и пристает ко мне с просьбой выслушать ее.

Честно признаться, мне это уже надоело. Если я и не смогу выгнать ее из дома, то слушать чертову историю, которую она сочинила за двадцать лет, точно не буду.

Кроме того, она ничего не изменит. С пережитой травмой ничего не сделать, неважно, сколько времени прошло между первой болью и окончательным выздоровлением.

Я возвращаюсь и протираю тело и лицо Ленни. Она протяжно выдыхает, потом грудь ее поднимается, я смотрю на нее, будто завороженный, понимая, что все пережитые недавно чувства были истинными, а не вызванными потребностью в сексе изголодавшегося извращенца.

Выразить их не хватит слов.

Им не передать, как ярко сияет звезда этой женщины в моем мире, она подобна солнцу, взрыв которого способен уничтожить все живое.

Моя рука опускается, сердце падает в живот и приземляется с громким звуком.

Черт.

– Знаешь, – говорит она после того, когда тишина уже начинает тяготить. – Я думаю, достаточно, я уже чистая.

Вздрагиваю, выдернутый из раздумий, выдаю короткий смешок от неловкости.

– Да, ты права, пожалуй.

Она поднимает глаза к потолку.

– Я вчера говорила с отцом.

– Да?

– Он предложил мне десять миллионов долларов, долю в «Примроуз Риэлти» и сказал, что готов отправить меня в Европу, чтобы я могла заниматься в лучших художественных школах мира.

Пальцы мои сами собой сжимаются в кулак.

– Если?

– Если я вернусь. Буду встречаться с Престоном, снова сделаю так, чтобы папочка выглядел блестяще в глазах общественности. По острову ходят слухи, моя репутация подмочена, хотя, мне кажется, я знаю, чьих это рук дело. – Она сдувает прядь волос с лица. – Это хорошее предложение, хотя сумма намного меньше того, что могло бы стать моей долей. Наверное, мне повезло, что он вообще что-то предложил в такой ситуации.

Я вновь вспоминаю слова Престона. Легко делать предложения человеку, когда знаешь, что за этим ничего не стоит.

Поднимаю руку и провожу костяшками по ее скуле, стираю кончиком пальца пятно краски под уголком глаза.

– Я сразу подумала, что ведь и ушла, потому что… не хочу ничего этого. Вернуться сейчас было бы равнозначно капитуляции, уничтожению всего достигнутого только для того, чтобы порадовать папочку.

– А что бы порадовало тебя? Колледж? Путешествия?

«Я?»– проносится в голове незаданный вопрос.

Она пожимает плечами и прижимается щекой к моей ладони. Не решается высказаться, и я замираю, сердце бьется о ребра, гадая, осмелится ли она. Слушаю я ее с разочарованием.

– Я не знаю. Но, думаю, хорошо бы иметь возможность понять.

* * *

Вечером перед тем, как отправиться на гала, я замечаю Милину на качелях на заднем крыльце. Она крепко сжимает одной рукой цепь прикрепленной к потолку конструкции, рядом стоят три чемодана.

–Sirts, – произносит она, когда я подхожу, даже не обернувшись, чтобы удостовериться, кто это, будто чувствует меня даже после многолетней разлуки. Потом она откашливается и косится на меня, следит за каждым движением.

– Извини. Привычки трудно менять…

– Да, я понимаю, но, кажется, со временем становится проще.

Повисает неловкое молчание.

– Твоя невеста красивая. Не скажу, что мы поладили, похоже, я ей не понравилась, но она милая. И хорошо рисует, по-моему, хотя я плохо разбираюсь в искусстве. Мне было приятно с ней пообщаться.

А со мной нет. Берусь за узел галстука, чтобы ослабить его, ощутив внезапно невыносимое давление, и киваю на чемоданы.

– Ты куда-то собралась?

Она поджимает губы и окидывает меня быстрым взглядом.

– Ты… – Замолкает, усмехается и качает головой. И тут я замечаю в ее руке бутылку темного стекла без этикетки, Милина запрокидывает голову, делая очередной глоток. – Ты очень изменился.

– Годы меняют всех людей.

– Дело не только в этом. – Она хмурится, принимается накручивать прядь волос на палец с красным маникюром. – Во всем: в твоей одежде, отношении, твоей… работе. Бог мой, Джонас, ты убиваешь людей за деньги. Ты наемный убийца, как и твой отец.

– И его отец тоже. Не забывай, этим занимались все мужчины в роду Вульфов.

Я опираюсь на перила, смотрю на океан и думаю, что сожалею о том, как мы далеки друг от друга. Я бы хотел иметь возможность собрать и склеить все осколки разбитого ею счастья. Вырасти человеком более великодушным и уметь прощать.

Отец научил меня, как вязать галстучный узел Виндзор, как сделать стеллаж для книг и сварить холодное домашнее пиво.

И научил меня убивать. Целиться и стрелять из снайперской винтовки и уничтожать тела так, чтобы их никогда не нашли.

Но умер он озлобленным до предела параноиком.

И ненавидел за предательство людей, с которыми работал.

Ненавидел женщину, которую любил, за то, что она его бросила.

Злость – та эмоция, которую часто испытываю и я. Я собирал случаи, когда гневался, будто ценные монеты, мое тело работало на этой энергии, как на топливе, было движимо ею столько, сколько себя помню.

Никто так и не научил меня, как остановиться.

Милина хмурится.

– Ты, конечно, думаешь, что я осуждаю…

– Похоже именно на это.

– …но я просто очень этим расстроена. Я переживаю за тебя. – Она прерывисто выдыхает, наклонившись, ставит бутылку на пол и прижимает к груди колени, обтянутые легинсами. – Мне не под силу искупить грехи, как и вернуть время, которое могла бы провести с тобой, но не провела. Я это знаю. И очень страдаю, Джонас.

– О, не надо вот этих слезливых исповедей, мама. Что ты потеряла?

– Я не видела, как ты рос…

– Ты сама сделала выбор.

– Полагаешь, это было легко? – Тон ее становится резким, она вытягивает палец и указывает на меня. – Уйти? От собственного ребенка?

– Тогда почему ты так поступила? – Выкрикиваю я и ударяю по одному из столбов, поддерживающих крышу.

Внезапный взрыв эмоций, боли, раздражения, гнева вырывается изнутри, подобно раскаленной лаве из жерла вулкана. Обычно в таких обстоятельствах я решаю все убийством, но сейчас, хотя и готов свернуть ей шею, неожиданно для себя понимаю, что чертово объяснение мне нужно больше.

– Ты ушла и не вернулась. Даже не пыталась найти меня. – Горло обжигает застрявший клубок пламени. – Я был ребенком, а ты меня бросила. Даже не попрощалась. С теми, кого любят, так поступают только трусы.

Ее руки безвольно лежат на коленях.

– Тогда много всего произошло. Я была молода, напугана и…

– Этоя был молод, я был напуган. Растерян, сбит с толку, сломлен, обижен. Ты знаешь, сколько ночей я провел у входной двери, моля бога, чтобы вернул тебя? – Я усмехаюсь и качаю головой. – Конечно, не знаешь. Откуда, тебя ведь не было рядом.

Кровь стынет в жилах. Провожу рукой по волосам, прижимаю ладонь к груди под пиджаком, пытаясь успокоить биение сердца.

– Каждую ночь я молился, чтобы ты вернулась, потом, поняв, что ничего не получается, начал торговаться с богом. Сказал, что ты мне не нужна, можно тебя не возвращать, только пусть даст знать, что с тобой все в порядке. Что тебе не угрожает опасность. – Поднимаю глаза к темному ночному небу и грустно усмехаюсь. – Ерунда какая-то, правда? Смешная просьба, верно, но все же…

Я пожимаю плечами и делаю жест рукой с замахом.

– Ничего страшного. С разницей в несколько месяцев я разочаровался в маме, которая меня бросила, и в вере. И ты удивляешься, почему я вырос таким?

Вижу, как на ее глаза наворачиваются слезы, выругавшись, подхожу и встаю вплотную, беру ее лицо в руки.

– Нет, ты не должна, черт возьми, ты не можешь вот так просто начать плакать и заставить меня чувствовать вину за то, что позволил себе расстроиться из-за этого. Это ты сделала мне больно, а не наоборот.

Из ее горла вырываются рыдания. Я с отвращением отталкиваю ее, и она прижимается к цепи, закрыв лицо ладонями.

Сердце мое бьется так сильно, что ударяется о ребра и, кажется, может выскочить из грудной клетки.

– Я понимаю, – шепчет она. – Понимаю, что сделала тебе очень больно,sirts. Ты не представляешь, как мне жаль, что так вышло.

Презрительно фыркнув, отхожу к двери в кухню и открываю ее, делая вид, что не слышу слов Милины.

– Я была молода, Джонас, когда родила тебя. – Я закрываю глаза, вдыхаю полной грудью и остаюсь там, где стоял. – Твой отец не знал, что мне было всего шестнадцать, когда я забеременела. – Она медлит и продолжает, но уже шепотом: – Я солгала ему. Сказала, что мне восемнадцать, потому что понимала, когда мы познакомились, что он и так слишком взрослый для меня.

Я мысленно возвращаюсь в тот день, когда сказал Ленни, что она слишком молода, и пытаюсь представить, как отец говорит нечто похожее.

Он ведь мог избежать того горя, которое был вынужден пережить.

– Понимаю, ты хочешь спросить, зачем я так поступила, – доносится до меня голос Милины. – И ответ краток и прост: я была глупым ребенком. Родителей рядом не было, я жила в доме для неблагополучных подростков и хотела одного – вырваться оттуда. Небольшую сумму денег, оставленных родителями, я потратила на поддельные документы и билет на рейс до Лондона.

Она оглядывается, брови сходятся у переносицы, она словно была уверена, что я сбегу. Убедившись, что я все же слушаю с интересом, она кивает и продолжает:

– Твой отец вел себя как джентльмен. Был таким заботливым, внимательным и очень харизматичным. Я влюбилась сразу, хотя несколько подруг, которые у меня появились, предупреждали, что лучше держаться от него подальше. Говорили, что он опасный человек, связан с преступной группировкой. – Она замолкает и смотрит вдаль. – Я с детства слушала страшные истории о таких людях. Мои родители бежали в Штаты как раз от такой жизни, ее последствий. Но Дункан казался таким…нормальным. Потому я осталась с ним.

– А потом ты забеременела, – произношу я, заполняя паузу. – И передумала уходить.

Милина кивает. Всего раз, но это ранит меня в самое сердце.

– У меня не было денег, жилья, я не смогла бы растить тебя одна. Это может показаться эгоистичным, но я сделала, что считала нужным, чтобы выжить самой и вырастить ребенка.

Я отпускаю дверь, и она закрывается. Поворачиваюсь и скрещиваю руки на груди.

– Я не намерен хвалить тебя за то, что ты сделала по необходимости.

– Ты думаешь, что я ушла, потому что мне так хотелось? Ты ошибаешься, Джонас. Уйти от тебя и твоего отца – самый сложный шаг, который я делала в жизни. У меня начались проблемы… с ментальным здоровьем. После родов я начала замечать изменения в себе. Появились эмоции, мысли, которые я не могла контролировать. Например, мысли…

Голос ее дрожит.

Мое сердце сжимается.

– Мысли навредить тебе и себе. Я не могла заботиться о тебе должным образом, была словно каменная, не могла ничего делать. Врачи диагностировали послеродовую депрессию через несколько недель после твоего рождения, и я была даже рада диагнозу, стало ясно, что делать, как лечиться.

Я молча жду.

– Но ничего не помогло. Мне так и не стало лучше, в итоге это перешло в хроническую форму. Я могла долго чувствовать себя хорошо, но потом впадала в ужасное депрессивное состояние, тогда единственное, чего я хотела, – это умереть. Я не могла… – Она всхлипывает, плечи дрожат, прикрывает рот тыльной стороной ладони. – Я не хотела, чтобы ты все это выносил, поэтому ушла. Это был не лучший период в моей жизни, в юности каждое решение – это выбор между крайностями, между жизнью и смертью. Ты, возможно, уже не помнишь, но это всем создавало немало трудностей.

Она замолкает, и воздух становится будто плотнее. Тяжелее оттого, что нагружен бременем правды.

Я не знаю, что делать с полученной информацией. К тому же она ничего для меня не изменила. Я по-прежнему не уверен, что смогу простить маму.

– Я не знал, потому что ты мне не рассказала. – Я говорю так тихо, что легкий шелест волн в сравнении кажется громким.

Она принимается грызть ногти.

– Прости, – отвечает мягко, но слова оглушают. Настолько, что лишают способности мыслить. – Я поступила так, как считала лучшим. И все равно сделала тебе больно.

Мы неотрывно смотрим друг на друга, и я понимаю, что она ждет, когда я приму ее извинения. Скажу, что все в прошлом, и мы можем жить дальше, начать все заново.

Но правда в том, что я не могу. Я сжился с обидой. Не пытаюсь залечить рану, а позволяю ей гноиться, терзать меня, потому что мне так лучше. Это помогает удержать боль от разрастания.

Я разворачиваюсь к двери и исчезаю в глубине дома, не сказав ни слова, в голову закрадывается маленькая мысль, выбивая воздух из легких:

«Лучше или легче?»

Я прохожу в кухню, где застаю Ленни с черничной булочкой во рту, останавливаюсь, чтобы полюбоваться изгибами тела в темно-синем облегающем платье, оставляющем открытыми руки. Подхожу сзади и касаюсь губами ее уха.

– Выглядишь божественно, куколка. – От неожиданности она чуть не роняет булочку. – Сладкое тоже хорошо, хотя я предпочитаю, чтобы во рту у тебя было кое-что другое.

Она наклоняется вперед и глотает.

– Булочки тоже бывают очень кстати в такие моменты, как мы оба знаем. – Она откладывает ее на бумажную тарелку и разворачивается в моих руках, чтобы поправить галстук. – Все хорошо? Я слышала крики на улице.

Резко втягиваю воздух и думаю, как бы солгать. Смотрю в зеленые глаза, но понимаю, что не смогу.

– Понимаешь… Я не знаю. Может, однажды так и будет.

Мне и самому не понятен смысл сказанного, хотя появляется ощущение, что это самое искреннее признание из всех, что я делал.