Я не ожидала, что на гала-вечер соберется все население Апланы. Мы с Джонасом подъезжаем к зданию галереи из белого кирпича с частично стеклянными стенами и крышей, я сразу замечаю ведущую ко входу красную дорожку из коврового покрытия. Это одно из мест, куда я раньше не заходила, подчиняясь строгим правилам, диктуемыми папой и мамой. На противоположной стороне здание суда и конторы нескольких печатных изданий.

Удивительно, но теперь папочка, похоже, стремится поддерживать во мне желание заниматься живописью, решив использовать это как способ управления мной.

Мы выходим из «Рендж-Ровера», и первые из гостей, которых вижу, – мои родители. Страх и волнение борются за больший эффект на меня, по мере того как мы приближаемся, дышать становится все труднее.

– Расслабься, – шепчет Джонас, обнимает меня за талию, прижимает к себе вплотную и описывает на талии круги большим пальцем. – Они тебе ничего не смогут сделать, понимаешь? Ты уехала из их дома, так лучше для тебя.

Не могу сказать, что мне становится легче от его слов. На самом деле, у меня такое чувство, что я с каждым шагом уменьшаюсь в размере, и вот уже сердце кажется огромным для небольшой грудной клетки.

– Что будет потом, Джонас, когда все закончится?

Он останавливается у бордюра, разворачивает меня лицом к себе.

– Ты о чем?

Я делаю нервный жест рукой, уверенная, что он должен понять, что я имею в виду.

– Все это ненастоящее, понимаешь?

– У нашего договора не ограничен срок действия.

– И что? Хочешь прожить всю жизнь фейковым женихом? – Я нервно смеюсь, но щеки горят от стыда, более того, кажется, я в нем тону. – Не находишь, как-то странно для парня, который никогда не ходил на свидания?

Вопрос вызывает ощущение, будто я сама режу себя ножом, а его умоляю остановить кровотечение.

Но ответ мне необходим. В любом случае. И пусть мне будет больно.

Джонас открывает рот, готовый ответить, лицо приобретает странное выражение, будто его на несколько мгновений накрыла грозовая туча, но что-то заставляет передумать и промолчать. Вместо этого он обнимает меня крепче прежнего, и я думаю, что теперь на теле точно останутся синяки, надо сказать ему, чтобы немедленно отпустил.

С другой стороны, мне нравится его способ меня успокоить, хотя он и не приносит результата.

Вижу краем глаза, что к нам направляются мама и папа. За их спинами вереница людей на красной дорожке, они позируют репортерам и фотографам, останавливаются поговорить с некоторыми. Можно подумать, они все такие важные персоны и заслуживают этого внимания.

– Бог мой, Элен, – воркует мама, берет мое лицо в ладони и подается вперед для поцелуя без прикосновений. Джонас не дает мне сдвинуться с места, и через пару мгновений мама отпускает меня и делает шаг назад, чтобы рассмотреть мое платье.

– Интересный стилистический ход. Тебе не жарко?

В последнюю минуту перед выходом я схватила накидку из искусственной норки, купленную на распродаже, и это тогда показалось хорошей идеей. За ней можно спрятаться, ведь я успела отвыкнуть от подобных мероприятий, потому испытывала неловкость.

Провожу рукой по белоснежному меху, пожимаю плечами и взглядом указываю на ботильоны из кожи крокодила, которые она надела к ярко-розовому брючному костюму.

– Мой стилистический ход не идет ни в какое сравнение с твоим.

Папочка кашляет и смотрит на меня с усмешкой. На нем самом простой костюм-тройка. Фальшь в его манере держаться я увидела бы и за миллион миль, но это не повлияет на него. Я ведь большую часть жизни провела, считывая жесты и мимику, делала мысленные пометки, чтобы понять, как самой вести себя на публике и когда надо осадить папочку.

Теперь же единственный человек, оставшийся рядом и способный его приструнить, – мама, а она никогда в подобном не преуспевала.

Вижу, как гнев обводит радужки его глаз темной канвой, и я сама напрягаюсь до кончиков пальцев. Оказаться на публике и не знать заранее, что папочка задумал, в каком он настроении, – опаснее, чем я думала.

Не говоря уже о том, что сейчас он похож на кота, поймавшего канарейку. До дрожи похож на себя в тот момент, когда я рассказала о сделанном Престоном и его друзьями. Казалось, напряженная работа мозга началась до того, как я закончила, и он уже принял решение, как все вывернуть себе на пользу.

– Я не был уверен, появишься ли ты сегодня, – обращается ко мне папочка.

– Почему нет?

– Раньше каждое такое мероприятие было нашим общим выходом. Теперь же, когда ты сменила окружение, я не знал, готова ли ты к светским вечерам. – Он на секунду переводит взгляд на Джонаса. – Хорошо помню, что случилось в прошлый раз, когда я позволил тебе пойти одной, без меня.

Я напрягаюсь еще больше, и Джонас крепче прижимает меня к себе. Возможно, ему неизвестно о роли папочки во всей истории, я ему не рассказывала, но все же.

Это могли сделать другие.

Джонас явно недоволен тем, что его оставили в неведении.

– И что же тогда случилось?

Папочка громко смеется и хлопает Джонаса по плечу, привлекая внимание нескольких репортеров. Они разворачиваются в нашу сторону и щелкают фотоаппаратами. Еще и еще. У меня начинает кружиться голова, возможно, меня тошнит от ситуации в целом, но, так или иначе, желчь подступает к горлу, и я точно знаю, что через три секунды меня вырвет.

– Ты же знаешь, как ведут себя девушки, когда выпивают слишком много. – Папочка делает жест головой, будто это какой-то веселый розыгрыш, в котором мы все участвовали. – Я не виню свою девочку за измену, не все пары способны хранить верность друг другу, как мы с ее матерью.

Я возмущенно фыркаю, но успеваю замаскировать звуки, притворившись, что чихаю. Быть верным легко, когда все время в жизни занят только тем, что проворачиваешь грязные сделки.

И лицо папочки в настоящий момент – как нельзя лучшее тому подтверждение. Вовзгляде его есть нечто темное, зловещее.

От этого по спине моей бегут мурашки.

Чувствую на себе взгляд Джонаса, но не осмеливаюсь повернуться.

– Да, ваша жена выглядит вполне счастливой.

– О, не сомневаюсь. Они все так начинают и так же получают желаемое. – Папочка хитро щурится, глядя на меня, отчего у меня перехватывает дыхание. – Запомни мои слова, сынок, она разобьет тебе сердце.

– Можно тебя на пару слов, папочка, – произношу я резко, будто выстреливаю каждое слово, и освобождаюсь от объятий Джонаса. Он явно не желает меня отпускать, но, к моему счастью, помнит, что мы среди людей, и не пытается удержать.

Папочка хмурится, что-то говорит маме на ухо и догоняет меня. Я останавливаюсь, отойдя на значительное расстояние, чтобы нас никто не услышал, он встает напротив и складывает руки на груди.

– В чем проблема?

Брови его взлетают.

– Что ты придумала, малышка?

– Не малышка, взрослая женщина, и эта женщина была бы признательна, если бы ты перестал манипулировать ей при каждой возможности. – Я обхватываю себя руками, сжимаю предплечья.

Вижу, как заходили желваки на его скулах.

– Не слишком ли громкое заявление для девушки, которая ничто без отца?

Обидно осознавать его полное пренебрежение к сказанному мной, хотя чему я удивляюсь. Ему никогда не было до меня дела.

Поджимаю губы, опускаю глаза и вижу его обувь – это пара старых, потертых итальянских лоферов, которые я много лет назад попросила маму заказать ко Дню отца. Сбоку на каждом выбиты фигурки лебедей.

В те времена я еще терпела полученные прозвища, поскольку не знала, что еще делать. И хотела заслужить похвалу папочки.

Горечь печали ползет по горлу, превращаясь в неуправляемый поток. Все изменилось за столь небольшой отрезок времени, мне кажется, я не успеваю за событиями. На ум приходят события о той ночи, когда мир мой рухнул, они похожи на трупы, всплывшие в реке воспоминаний, цепляются за меня, ползут по телу, будто тысяча крошечных букашек.

Слышу голос папочки, строгий, приглушенный, когда он выдал реакцию на рассказанное мной. Разочарование на его лице, когда я произнесла слово «изнасилование». Боль, словно от пощечины, когда он спросил, во что я была одета.

И пила ли алкоголь.

Хуже того унижения были лишь события следующего утра, когда я увидела в интернете свое имя на страничке каждого местного блогера, описание моей «измены» со всеми интимными подробностями.

И еще заявления папы и Престона, которые говорили, как я переживаю, что у меня рано случился кризис первой четверти жизни, именно поэтому я изменила своему парню.

Я. Я ему изменила.

В ту минуту я мечтала, чтобы земля под ногами разверзлась и поглотила меня.

Одного этого довольно, чтобы жизнь никогда не стала прежней. Даже если он вернет мне все деньги и принесет извинения.

Есть вещи столь отвратительные, что не хочется вспоминать.

И не все можно простить.

– Хорошо, Элен, – вздыхает папочка. – Хочешь играть по-настоящему? Я выдвину лучшее предложение. Возвращайся вечером домой, и мы все забудем.

– Нет.

Уголки его рта опускаются, он сжимает мою руку выше локтя.

– Это не обсуждается, мисс. Ты не будешь больше позорить семью, выставляя себя шлюхой этого мальчишки Вульфа, и ты немедленно вернешься домой.

Я пытаюсь вырваться, но он лишь сильнее сжимает пальцы.

– Отпусти меня!

– Не надо устраивать сцен, или сегодня я сделаю так, что все узнают правду о ваших отношениях. – Поднимаю на него глаза и вижу, как губы медленно растягиваются в довольной улыбке. – Да, я не идиот. Я расскажу всем, что он использует тебя, чтобы отомстить мне, а ты попалась на крючок, потому что ты наивная маленькая девочка. Шлюха, которая…

Никто из нас не замечает Джонаса, но папочка не успевает закончить фразу, потому что кулак врезается ему в лицо. Слышу приглушенные возгласы, слившиеся в один, когда голова его, а следом и все тело смещаются в сторону. Мама пронзительно визжит.

Джонас хватает папу за плечи и возвращает в прежнее положение, выглядит он при этом совсем не так, будто решил помочь.

– Тебе повезло, что я сдержался и не вспорол тебе брюхо прямо тут, – произносит Джонас низким голосом с нескрываемой угрозой. – Не хочу портить брату вечер, хотя ты не заслужил ничего другого, кроме как гнить на глубине шести футов.

Чувствую, как стыд сочится из каждой моей поры. Джонас резко отталкивает папочку, и тот падает в объятия мамы. Я неотрывно наблюдаю за происходящим, одновременно борясь с собственным чувством стыда.

Я не позволю папочке опять добиться своего.

Не позволю, клянусь.

Джонас быстро уводит меня, мама зовет врача, а я умудряюсь украдкой бросить последний взгляд через плечо. Боль засела в груди, она похожа на сорняк, пустивший глубокие корни, она не давала возможности отвлечься и расслабиться до самого конца вечера.

Залы галереи огромные и красивые, в центральном проходе выставлены прекрасные скульптуры, на стенах картины местных художников. Мы с Джонасом большую часть времени проводим в дальнем углу, я вздыхаю с облегчением, увидев Елену с мужем, – возможность хоть ненадолго отвлечься и не смотреть на моего фейкового жениха, в глазах которого вижу только сочувствие и тревогу.

С момента конфликта он не произнес ни слова.

Стоит паре пройти в зал, и кажется, что стало меньше кислорода, люди забывают о своих делах и поворачиваются в их сторону хотя бы на секунду.

Она в черном коктейльном платье, он в черном костюме – сами Аид и Персефона почтили людей своим присутствием.

– Боже, что случилось? Кто умер? – спрашивает Елена, когда они с Кэлом встают напротив нас. Мимо проходит официант с подносом, она берет у него два бокала шампанского и ставит один передо мной на высокий круглый стол. – Мне казалось, гала-вечер в художественной галерее проходит весело.

– Веселье бывает разным. – Указываю на картину на дальней стене. – Видите полотно в сине-серых тонах? Тона довольно мрачные, картина, казалось бы, должна вызывать тягостное чувство, но сложные линии, небольшие мазки кистью говорят о том, что несмотря на то, что вдохновившее мастера природное явление было суровым, он увидел в нем нечто иное. Он пытался передать, как все замирает в какой-то момент грозы.

Все смотрят на меня и слушают. Пожимаю плечами и делаю глоток шампанского.

– Это лишь моя догадка. Одна из интерпретаций. Я могу ошибаться.

– А что скажешь об этой работе? – Елена кивком указывает на картину в углу, перед которой собралась целая толпа, они закрывают ее и мешают разглядеть.

Мне становится интересно, что же привлекло публику, поэтому я подхожу ближе и пробираюсь вперед.

Через несколько мгновений я замираю и во все глаза смотрю на холст. Я узнаю работу – маленькая балерина на берегу пруда. Она танцует на поверхности воды в окружении лебедей, подбадриваемая собравшейся публикой.

Или вопреки ее присутствию.

Это не единственный вариант, у меня около шести разных версий. Над ними я работала последние несколько недель, каждая отличается степенью яркости и прозрачности.

Нельзя не заметить, что при перенесении на холст большего размера белое пустое пространство и краски стали смотреться иначе, будто картина была создана именно для этого помещения.

Кто-то хлопает меня по плечу, оборачиваюсь, ожидая увидеть Джонаса; рядом стоит высокий мужчина с чернильно-черными волосами и самыми холодными глазами, что мне доводилось видеть в жизни. Он, как и все вокруг, также смотрит на картину.

Мэр Вульф. Несмотря на близкие отношения с его братом, этого человека так близко я вижу впервые.

Внешность его еще более демоническая, чем у брата.

Окидываю быстрым взглядом костюм светло-коричневого цвета, отмечаю, что лицо его имеет выражение абсолютно бесстрастное, а ладонь по-прежнему лежит на моем плече. Кажется, он вовсе забыл об этом.

– Сколько? – Наконец произносит он. Тембр голоса такой же глубокий и бархатистый, как у Джонаса, хотя акцент немного другой. Тоже британский, но другого диалекта, некоторые звуки будто размытые.

Я отвожу плечо назад, и рука его спадает.

– О чем вы?

Он медленно поворачивает голову в мою сторону.

– Ведь это твоя работа? За сколько ты ее продаешь?

Смущенно опускаю глаза.

– Я… не продаю.

– Нет, – совершенно безэмоционально произносит он. – Тогда почему брат настоял на том, чтобы картина была выставлена? Ты хоть представляешь, сколько дилеров и галеристов спрашивали меня о ней?

– Обэтой картине? – Перевожу взгляд на акварель и обратно на мэра. – Но почему? Это же не… У меня даже нет художественного образования. Я сама не знаю, как это получается.

– В этом уникальность. С опытом человек ее теряет. – Глядя куда-то вдаль, мэр Вульф пожимает плечами. Лицо его становится совершенно неподвижным. Я поворачиваюсь, пытаюсь проследить за взглядом, и понимаю, что он обращен на девушку у абстрактной скульптуры из мрамора. Волосы синего цвета, который называют королевским, лежат на спине на скрещенных бретелях розового платья мини. Это все, что мне удается заметить.

Она смеется, будто кто-то ее веселит, и это, кажется, приводит мэра в бешенство.

После затянувшегося неловкого молчания он все же возвращается в реальность.

– Я сделал одолжение брату, но твоя работа вызвала всеобщий интерес. – Он достает из кармана брюк несколько визиток и протягивает мне. – Позвони по любому из этих номеров и узнаешь. Впрочем, можешь не звонить, мне все равно.

После этих слов он отходит от меня, я стараюсь не смотреть ему вслед, но не могу, я, будто завороженная, провожаю его взглядом, вижу, как он останавливается рядом с девушкой у скульптуры.

Кажется, они не разговаривают и совсем не обращают внимания друг на друга. Если не присматриваться, то и не поймешь, что на самом деле он стоит очень близко, как и то, что плечи ее напряглись при его появлении.

Через минуту мэр разворачивается и удаляется в сторону коридора, ведущего в кафетерий, к туалетам и офисам. Я жду, не свожу глаз с девушки до момента, когда уходит и она.

В том же направлении.

Я задумчиво качаю головой, пытаясь осмыслить все произошедшее этим вечером. Мы здесь всего несколько часов, а событий столько, что кипят мозги.

Перевожу взгляд на полотно, затем на визитки.

Фейковые женихи так не поступают, насколько я понимаю.

И не покупают вещи, выбранные в магазине, не заказывают нижнее белье от дорогого бренда.

И уж,разумеется, не выставляют картины на аукцион. Даже если технически это не так, визитные карточки, которые я держу в руках, говорят об обратном.

Однако я чувствую себя оскорбленной. Джонас лишил меня возможности сохранить интимные вещи и глубоко личное хобби.

Впрочем, желание познакомить мир с работами человека, в талант и способности которого веришь, вполне естественно и нормально. Вопрос, какой ценой это сделать.

Я резко разворачиваюсь, готовая бежать и наброситься на Джонаса, но его уже нет в углу с Кэлом и Еленой.

Я иду к тому же коридору, по которому удалился Алистер, сжимаю рукой грудь и хватаю ртом воздух.Воздух, Ленни, тебе нужен свежий воздух.

Свернув в коридор, слышу приглушенные голоса. Знакомые голоса.

– … как думаешь, что будет, когда выяснится, как связаны пропавшие люди? Они были фигурами заметными. К тому же у них есть семьи и близкие, которыеобязательно поднимут шум. И скоро может выясниться, что все это сделал ты. Как ты будешь выглядеть?

Престон.

От удивления мои глаза едва не вылезают из орбит, даже голову пронзает боль. Ничего удивительного, что он здесь.

Отвечает ему Джонас, и это вызывает ощущение, будто на меня вылили ведро ледяной воды. Обхватываю пальцами панель арочного прохода и обращаюсь в слух.

– Мне нет дела до того, как я буду выглядеть. Алистер либо откажется от меня, либо разберется с последствиями. В жизни политиков постоянно случаются скандалы, едва ли кто-то считает моего брата хорошим парнем.

– И все? У нас была договоренность, а ты просто так даешь задний ход?

– Ты в своем уме? Я не позволю тебе вернуть Ленни, Ковингтон. Сделка была в том, что я устрою показательную процедуру для тебя и твоих друзей, – это все. Ты заигрался, парень, дальше мне неинтересно. Найди другой способ отомстить ее отцу. Я в этом не участвую.

Слышу приближающиеся шаги, отступаю от прохода и закрываю ладонью рот.

– Что ж, тогда я поболтаю с Ленни. Расскажу, что ты ради нее убиваешь людей.

Мои глаза становятся круглыми, зажимаю рот другой рукой.

Чтоон делает?

В ответ ни слова. Тишина. И наконец:

– Я ведь могу и закончить то, что начал. Буду уверен, что ты больше ничего и никому не скажешь.

Престон смеется, звук вызывает у меня дрожь.

– Мое убийство не покроет долги ее отца.

– Нет, – соглашается Джонас. Я растерянно упираюсь взглядом в стену. – Но я точно знаю, что сон ее от этого станет спокойнее.

– Ты точно ненормальный, – говорит Престон. Слышу шаркающие шаги. От глухого удара вибрирует стена, к которой я прижимаюсь. Отстраняюсь, правда, всего на дюйм, теперь меня охватывает страх быть пойманной за подслушиванием.

– Да. – Резкий звук разносится по пустому пространству. Я делаю еще шаг назад. – И помни об этом, когда я за тобой приду.

Возня прекращается в одно мгновение, становится тихо. Через пару секунд я слышу удаляющиеся в сторону зала шаги.

Выдохнув, опускаю руки и оглядываюсь; крик вырывается, когда я натыкаюсь на широкую грудь Джонаса, он поднимает руки, чтобы поддержать меня.

Выражение лица будто каменное, и от этого скручивает живот.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он сквозь зубы.

– Ты… – Я сглатываю, звуки царапают горло, словно нож с зазубринами. – Это правда? То, что сказал Престон?

Он молчит. Фиалковые глаза темнеют, оттенок становится все более насыщенным, когда он склоняется ко мне.

Тяжесть в животе тянет вниз, будто я держу якорь.

– То, что я рассказала тебе о нем и его друзьях, ты…

– Что я, Ленни? Хочешь предъявить претензии, давай, не медли.

Я убираю язык от щеки, в которую им упиралась, отстраняюсь от Джонаса и смотрю прямо ему в глаза.

– Ты убиваешь людей ради меня?

Он молчит, просто стоит, сунув руки в карманы. И смотрит на меня.

– О боже. – Желчь обжигает пищевод, мне хочется немедленно ее выплюнуть, но я глотаю еще раз и еще, надеясь все же сдержаться. Разворачиваюсь и собираюсь вернуться в зал так же, как пришла, но Джонас догоняет меня, хватает за руку и тянет на себя.

– Не прикасайся, Джонас. Не смей.

Он не обращает на мои слова внимания, зажимает одной рукой мои запястья, достает из кармана наручники и защелкивает, лишая возможности вырваться.

– Я делал все радитебя, куколка. Подчистил за тобой после чертового убийства на балконе в доме твоих родителей. И эти ублюдки не заслуживают оставаться в живых после того, что с тобой сделали.

Слезы обжигают глаза, текут по щекам. Я дергаюсь, пытаюсь вырваться. Мозг отказывается работать, меня одномоментно одолевают все эмоции и чувства, они сталкиваются, отчего происходит взрыв силы не меньшей, чем потребовалось для сотворения Вселенной.

Уродливой, примитивной, наполненной болью Вселенной, в которой я никогда не хотела находиться.

В которую меня затолкали люди.

И этот человек, которому я доверила тайну, рассказала о своем позоре, он заталкивает меня в нее еще дальше.

– Разве я просила тебя об этом? – спрашиваю я сквозь рыдания. От них разрывается грудь, от них и от выставленной напоказ боли, и неважно, что, кроме нас, здесь никого нет.

Боже, какую же боль приносят вернувшиеся воспоминания, которые мне приходится переживать одно за другим.

– Ты бы никогда не попросила, – выдыхает Джонас. – В этом не было необходимости, Ленни. Ты заслужила право быть отмщенной.

Я рыдаю еще громче. Отчаянно. Пытаюсь сделать глубокий вдох и не могу, ужас сковал мое тело, лишил возможности двигаться.

– Это не твоя битва, победа не должна быть твоей. – Ударяю его в грудь, из-за наручников движения получаются неловкими. – Это моя боль, а ты ее присвоил. Украл у меня, и зачем?

– Затем, черт возьми, что я люблю тебя!

Я замираю, тихо икаю и поднимаю на него залитое слезами лицо. Джонас склоняется, прижимается лбом к моему и осторожно проводит пальцем по щеке.

– Понимаешь, – бормочет он, и дыхание с легким ароматом мяты освежает лицо, – я не знаю, когда это случилось, но, черт возьми, куколка, неужели ты не заметила, что я давно очарован тобой.

Сердце подпрыгивает, еще способное чувствовать, несмотря на недавний срыв. Я еще не пришла в себя полностью, но с надеждой слушаю его смущенное признание.

– Ты, конечно, справилась бы и сама, но я… я не мог оставаться в стороне. Не смог жить спокойно, когда по этой земле еще ходят мужчины, причинившие тебе страдания.

Не сдерживаюсь, икаю еще раз и молчу, медленно осознавая сказанное Джонасом. Пытаюсь убедить себя, что это правда, хотя внутренний голос громко просит этого не делать. Запрещает доверять ему, предупреждает, что вся проделанная за год работа будет напрасной, если позволить себе влюбиться.

«Любовь приносит только боль», – так говорит мне внутренний голос.

Но она способна исцелить.

Мое сердце поступит очень глупо, если поддастся на искушение.

Но оно очень хочет верить.

Большой палец Джонаса скользит по моей щеке, и я глубоко вдыхаю – это помогает успокоиться.

И киваю, зажмурившись.

– Хорошо.

Он явно шокирован моим ответом.

– И все?

Пожимаю плечами и упираюсь в его торс кулаками.

– Я сильная, все вынесу, ты же знаешь.

Он смеется, берет мое лицо в ладони и целует. Похоже, его не очень беспокоит, что я могу не ответить взаимностью.

Джонас отстраняется, и я откашливаюсь.

– Не мог бы ты принести мне бумажное полотенце из туалетной комнаты? Не хотелось бы появляться в зале с таким лицом.

Секундное колебание, брошенный на наручники взгляд. Похоже, это он считает нормальным. Комната прямо напротив нас, но все же он предупреждает, чтобы я оставалась на месте, и только потом открывает деревянную дверь.

Я стою и размышляю.

Не двигаясь с места.

Прокручиваю в голове все слова Джонаса.

О том, что мужчины, причинившие мне страдания, все еще ходят по земле.

Живут, будто ничего не произошло.

И тогда я убегаю.

Скидываю туфли на каблуках и несусь к выходу. Стараюсь сдержаться, когда слышу крик Джонаса, разносящийся по коридору.

Как только я ступаю босыми ногами на асфальт, сильные руки обхватывают меня за талию, на голову натягивают капюшон, я больше ничего не слышу и не вижу.