Проснувшись следующим утром после появления мамы Джонаса, я застаю его сидящим на кровати и завязывающим армейские ботинки.

На волнистых волосах капли воды, замечаю на шее розовые следы от моих ногтей. Тепло клубами поднимается вверх по телу, накрываюсь плотнее одеялом и шевелю ногами, чтобы размять мышцы.

Джонас поворачивается ко мне.

– Ты в порядке, малышка?

– А ты?

– Как огурчик.

– Никогда не слышала, чтобы ты использовал фразеологизмы.

– Неприятно это говорить, куколка, но ты не самая внимательная девушка в мире.

Я возмущенно откидываю одеяло и сажусь. На мне ничего из одежды, но это совсем неважно.

– Хочешь сказать, я тупая?

– Нет, конечно. – Взгляд медленно скользит по моей груди и по животу ниже. Потянувшись, он убирает угол одеяла, и я вижу белый пакет из магазина. – Я просто хочу сказать, что у тебя однобокий взгляд на вещи. Но это меня не волнует, ты просто больше обращаешь внимание на качество.

Я слушаю его вполуха, открываю пакет и с усмешкой достаю корсет. Провожу пальцами по гладкому черному атласу и качаю головой.

– Как тебе удалось? Заказал срочную доставку?

– Как говорится, было бы желание… – Джонас встает, обходит кровать и садится рядом со мной. – И это не все.

Я ощущаю внезапное возбуждение, откладываю корсет в сторону, заглядываю в пакет и вижу горку черного кружева на самом дне.

– Ох… – Я достаю пояс с чулками, бюстгальтер и стринги. – Ты… и что мне с этим делать?

Фиалковые глаза весело сияют.

– Желательно носить.

Вываливаю содержимое на колени и несколько минут просто неотрывно смотрю на дорогой материал.

Я теряюсь от избытка чувств, могу провести так несколько часов и не заметить.

Я никогда не получала подарков.

Точнее, тех, о которых не просила. Никто не тратил свое время на поиски того, что меня порадует. Джонас явно в восторге от собственного выбора, хотя это белье очень отличается и по цвету, и по стилю от того, что я ношу ежедневно.

В горле встает ком, приходится откашляться не единожды, чтобы вернуть себе возможность говорить.

– Спасибо, – произношу я, сдерживая улыбку.

Надеюсь, он не заметил, как я покраснела, как тронул меня его поступок. Я не могу оторвать взгляд от подарка, сердце сильнее бьется в груди.

Да, все определенно уже не кажется фейком.

Джонас усмехается и касается пальцами резинки пояса.

– Не стоит благодарить меня за эгоизм. Я просто хочу полюбоваться тобой в этом, прежде чем сорвать.

– Я могу раздеться, разве так не будет проще?

– Проще, но не приятнее. – Он погружает руку в карман куртки и достает маленький розовый конверт, который протягивает мне. – Кроме того, туда ты не можешь пойти голой. Я убью любого, кто посмотрит в твою сторону, публике это вряд ли понравится.

Я краснею от его слов, такое отношение очень отличается от того, к чему я привыкла с Престоном, он желал выставить меня напоказ и хвастаться при любой возможности. Открываю конверт и достаю карточку, пробегаю глазами надпись черным буквами.

– Гала-вечер?

– Сборище политиков. Мой брат крупный спонсор Художественного общества Апланы, время от времени они устраивают праздники в его честь. Лично я не любитель подобных вещей, но он нас пригласил, я подумал, будет неплохо появиться на публике вместе.

У меня начинает болеть живот, ведь я-то отлично знаю, что это за вечера. На нем, скорее всего, будет папочка, он не упустит возможность изучить поближе потенциальных кандидатов на руководящие должности.

– Хорошо.

Джонас медлит, похоже, он хочет сказать что-то еще, но, взглянув на часы на тумбочке, вздыхает.

– Ладно, мне пора. Хочу уйти раньше, чем проснется Милина и заставит меня слушать признания.

– Ты решил избегать ее?

– Кажется, так.

Он кусает нижнюю губу и молчит, потом проводит пальцем по моему соску.

– Хотя я бы предпочел остаться и насладиться тобой. Похоже, у нас еще будет немало неприятностей.

– Если поговорить открыто, многих проблем можно избежать.

– Ты ведь не так поступила, – усмехается он.

– Ну, да. – Я откидываюсь на спину и натягиваю одеяло до самого подбородка. – Ты ко мне приставал и не собирался останавливаться. Что я должна была делать?

Я проваливаюсь в сон быстрее, чем ожидала. Последнее, что слышу, – приглушенный, хриплый смех Джонаса. Мое тело не привыкло к таким физическим нагрузкам, поэтому я отдыхаю еще несколько часов, потом встаю с постели, надеваю джинсы и одну из футболок Джонаса, завязав узлом на талии.

Спустившись вниз, сразу вижу у стойки маму Джонаса – Милину? – она грызет батончик мюсли и читает газету. Услышав шаги, оживляется, лицо светлеет, когда она поворачивается.

Удивительно, как мало они с сыном похожи. У нее черные волосы и карие глаза, загорелая кожа с небольшими возрастными изменениями. Честно говоря, она не выглядит женщиной, у которой может быть сын тридцати трех лет.

Сойдя с последней ступени, я останавливаюсь, складываю руки на груди и сморю на нее хмуро. Лицо ее меняется, на нем появляется разочарование.

– Раньше у Джонаса никто не оставался на ночь, – произносит она, отворачиваясь к газете.

Подхожу ближе и оглядываю содержимое миски со снеками, которая стоит здесь специально для таких ситуаций, когда надо успокоить нервы. Но сейчас вместо них я беру бутылку воды из холодильника. Делаю большой глоток, не сводя глаз с женщины.

– Мамы в его доме тоже не было, но вот мы обе здесь.

Она тихо смеется, неприятный звук меня раздражает.

– Не заставляй меня пожалеть, что не прикончила тебя вчера вечером.

– Знаешь, я была бы не против. – Она подается вперед и опирается локтями о стойку. – Мой сын прекрасно живет без меня. У него есть основания быть недовольным. Я была плохой матерью, мой уход – тому подтверждение.

Сжимаю бутылку и слушаю хруст.

– Не сказала бы, что у него всепрекрасно.

– Я так понимаю, он всем сообщил, что я умерла, и, похоже, факт не очень его расстраивает.

Она рассматривает свои пальцы, крутит кольцо на правой руке, а я изучаю ее. Трудно оставаться равнодушной после того, каким я видела Джонаса вчера вечером, появление матери явно его не порадовало. И все же мне надо попытаться сохранить лицо.

– Как ты сюда попала?

Она заправляет волосы за ухо и пожимает плечами.

– У меня есть ключ.

– А сигнализация? Мы не получали уведомления, что дверь открывали.

– В доме сигнализация? – Она оглядывается и сдвигает брови. – Здесь?

– Да. На входной двери сканер отпечатка пальца.

Женщина поворачивается и оглядывает холл, будто ищет взглядом камеры, затем оглядывает решетки на окнах. – Ну, это хотя бы объясняет решетки на окнах. Только непонятно, почему они внутри?

– Чтобы я не сбежала. – Глаза Милины становятся круглыми, и я смеюсь, не сдержавшись. – О нет, извини. Я пошутила.

Повисает тишина, гнетущая и напряженная, кажется, я даже чувствую, как бегут секунды. Я пытаюсь найти место в реальности для этой женщины, не потому что она кажется мне знакомой, а потому что неизвестная фигура, которая бродила по дому и около него, могла быть вполне роста и комплекции матери Джонаса.

Впрочем, это мог быть и кто-то другой, я не смогла достаточно хорошо разглядеть. Вполне возможно, за домом следили двое.

Будь это папарацци, это уже давно бы открылось.

Кому еще, кроме них, это может понадобиться?

Милина трет подбородок, склоняет голову и оглядывает меня с любопытством.

– Как хорошо ты знаешь моего сына?

– Достаточно хорошо. – Затем, решив идти дальше, раз уж начала лгать, добавляю: – Он мой жених, между прочим.

Рука замирает на челюсти.

– Ты невеста? Мой… Джонас помолвлен?

Слова ее так напитаны эмоциями, что обжигают, касаясь моей кожи, будто воск. Возможно, мне не стоило говорить, что мы помолвлены, но ведь мои родители считают это правдой, почему бы не добавить к ним в компанию мать Джонаса?

Кроме того, мне хочется сбить с нее уверенность, что все именно так, как она думает. Не знаю, как отреагирует Джонас на мою попытку пристыдить ее, но, судя по тому, как его воодушевила мысль о том, что я убью ее, возражать он не станет.

Но емуточно не понравится, если я уйду и оставлю Милину одну в доме, однако я именно так и сделаю – я договорилась пообедать с Еленой, к тому же у меня нет желания находиться в доме с незнакомым человеком.

Я прохожу и беру ключи с камина, заметив краем глаза, что комната приведена в порядок, а спала Милина на диване, судя по сложенному пледу и подушке.

Останавливаюсь у двери, поворачиваюсь и некоторое время пристально смотрю на нее.

– Как давно ты вернулась?

Женщина переводит дыхание и откладывает батончик мюсли.

– Я приехала только вчера. Обычно бываю здесь раз в месяц, чтобы… проверить, как дела. – Слово «дела» она произносит тише. – На этот раз меня задержала работа.

– И кем ты работаешь?

– А ты? Содержанкой у моего сына?

Я презрительно фыркаю.

– Примроузы никогда не были содержанками.

Они лгут, обманывают и воруют. Но такие манипуляции ниже нашего достоинства.

Бросив ей в лицо фразу, я разворачиваюсь и удаляюсь, оставив ее с отвисшей челюстью. Скорее всего, не все члены семьи Вульф ненавидят моих родных, но потрясенное лицо Милины – доказательство того, что претензии все же есть, и корни их глубоки.

Намного глубже, чем нам известно.

Чуть позже я уже сижу в ресторане экспериментальной кухни на яхте, ем креветки в чесночном соусе и жду, когда Кэш закончит разговор по телефону с одним из партнеров фирмы. Елена потягивает мартини, бросая на меня взгляды через стол.

Я ем несмотря на то, что давно насытилась. Наконец не выдерживаю и откидываюсь на спинку, промокнув прежде губы салфеткой.

– Что?

Елена продолжает лениво наматывать прядь волос на мизинец и пожимает плечами.

– Ничего. Просто ты сегодня непривычно голодна.

С того дня несколько недель назад, когда мы встретились в Бостоне, мы обедали вместе бессчетное количество раз; мы с Еленой как-то сразу нашли общий язык, хотя я опасалась заводить подруг – это тот навык, который у меня плохо развит с детства, да и пользовалась я им нечасто.

Она приятная в общении, дружелюбная, но в ней есть темная сторона, которая вызывает любопытство. А еще надломленность, с которой она умеет жить, подобное я редко встречала в людях, особенно ровесниках, и это меня привлекает. В ее присутствии я способна принять самые уродливые свои черты, даже продемонстрировать их без стеснения, она же в ответ только покажет мне свои.

Я почти уверена, что у этой женщины есть собственные тайны. Видимо, нельзя быть связанным с мафией и жить так, чтобы нечего было скрывать.

Не говоря о том, что ее муж демонически ужасен.

Первый раз я увидела того, кого жители острова называют Доктор Смерть, в коридоре их дома. Он несколько секунд буровил меня взглядом, затем ушел к детям.

Его дружба с Джонасом точно неспроста.

Беру стакан и делаю глоток воды, когда Кэш возвращается к столу. Он присоединился к нам за обедом, потому что решил приглядывать за мной.

– Не более голодная, чем обычно, – говорю я Елене. – Просто нервничаю.

– Его мама настолько страшная?

– Нет, она… Я не знаю. Представь, что ты всю жизнь придерживаешься одного мнения о близком человеке, сживаешься с мыслью, привыкаешь, и вдруг выясняется, что все это не так. И все. Перед тобой чистый лист, но ты видишь только ту черноту, которую тебе навязали.

Кэш подцепляет кусок мяса из салата цезарь.

– Нанесенная ею рана так ужасна?

– Несомненно.

– Родители могут, – говорит Елена, уткнувшись в стакан, и я вспоминаю, что она упоминала об исчезновении ее матери, и задумываюсь, не это ли испортило их отношения. Или причина раны на сердце в другом.

– Если бы нас попросили указать все ошибки, которые, по нашему мнению, совершили родители, мы бы писали список до самой смерти.

– Ты о чем? – спрашиваю я. – Что они такого тебе сделали?

Брат кривится.

– Ты же не думаешь, что у Примроузов монополия на детские травмы, лебедь?

Жар ударяет в голову, откидываюсь на спинку дивана и поправляю волосы. Июньское солнце палит нещадно, лучи отражаются от окружающей нас водной поверхности, покрытой рябью. Это дает мне возможность списать выступивший пот на погоду.

Я, конечно,такне думаю, но братьев никогда не загоняли в те же рамки, что меня. В их случае просто не было необходимости, все их поступки можно было легко объяснить. Мои же – девушки – действия всегда оценивались публикой строже, всего один незначительный промах мог иметь непоправимые последствия.

Проступки близнецов, с точки зрения родителей, ограничивались штрафом за вождение в нетрезвом виде мотоцикла, на котором Кэш разъезжал по кампусу, и излишне активной сексуальной жизнью Палмера.

Им даже удалось договориться с Палмером, хотя это было сделать так же непросто, как с фанатичными Южными баптистами.

И как они поступили со мной? Стоило мне сделать не то, что от меня ожидали, всего раз в жизни, потерять контроль, поступить не так, как намеревалась изначально, и папочка не только вывернул все против меня, но еще и заставил действовать по его плану.

Выставил мою боль напоказ общественности.

Сделал меня плохой и во всем виноватой, потому что так было легче, этим можно было объяснить разрыв отношений с Престоном Ковингтоном и мое «падение в разврат».

Признание правды означало бы разрыв с партнерами и друзьями. С ними папочка отказывался ссориться, хотя на кону было сохранение рассудка его дочери.

Так что да. У меня нет монополии на травму Примроузов, но львиную долю я имею.

– Ну, не знаю, как думаете вы, друзья, – прерывает мои размышления Елена, – но, по моему мнению, возвращение сбежавшего родителя никогда ни к чему хорошему не приводило. Поверьте, это будет кровавая схватка.

Дальше до завершения обеда все идет спокойно. Мы переходим к смешным историям о дочерях Елены, потом слушаем рассказ Кэша о крупном деле фармацевтической компании. Я откидываюсь на спинку дивана и сцепляю пальцы.

Изо всех сил стараюсь успокоиться, я съела слишком много и теперь боюсь, что меня вырвет.

Однако через некоторое время тошнота сменяется другими ощущениями. Меня наполняет злоба из-за воспоминаний о папе и тех людях, которым он позволил меня унизить и которых не наказал.

Перед глазами мелькает испуганное лицо Ричарда Стайлза; тогда на балконе он выглядел потрясенным, не ожидал, что я дам отпор. Будто раньше кто-то убедил его, что такого никогда не будет, и теперь мне интересно, кто это был.

Но в глубине души, полагаю, я всегда знала ответ.