Я не помню, сколько мне было лет, когда мама нас бросила.

Специально заставил себя забыть, чтобы не страдать.

Утрата – вещь всегда тяжелая, но она становится невыносимой, если понимаешь, что ее можно было избежать. Что все было бы иначе, если бы тебя любили достаточно для того, чтобы вернуться.

В моем случае это не так. Поэтому всю жизнь я убеждал себя, что мамы просто нет в этом мире.

У меня сохранилось лишь одно напоминание о ней – это дом на пляже, и больше ничего, ни одной фотографии, предмета одежды или записки, нацарапанной наспех и сунутой в мой пакет с обедом в школу.

Даже воспоминания мои стали расплывчатыми настолько, что почти исчезли. Любой факт можно стереть из памяти, если убедить себя, что этого не происходило.

Чтобы пережить уход мамы, я убедил себя, что ее никогда не было рядом.

Именно эту тактику я счел успешной, учитывая, что за многие годы она ни разу не дала о себе знать.

До сегодняшнего дня.

Черные волосы подстрижены короче, чем я помню, – приблизительно до подбородка, – и лежат взбитыми волнами. В остальном она не изменилась – кожа с легким загаром, красивые темные глаза, но вместо глубины в них пустота.

Ленни явно ошарашена моей реакцией при виде женщины. Вижу, как дрогнула рука, сжимающая деревянную ручку кисточки, но она ее не убирает, оставляет прижатой к шее мамы.

– Эта женщина незаконно проникла в дом и заявляет, что она твоя мать, – произносит Ленни. Возможно, решила, что ей послышалось, когда я назвал ее мамой. – Я поняла, что она лжет, ведь ты сказал мне, что твои родителиумерли.

– О,sirts. –Привычное в детстве обращение вызывает болезненный укол в сердце. Она думает, что сможет так расположить меня к себе? Каждый звук царапает, будто по телу провели лезвием с зазубринами, меня даже начинает мутить. Сжимаю челюсти так сильно, что вскоре перестаю их чувствовать.

Как она смеет.

Складываю руки на груди и смотрю на Ленни.

– А еще я говорил, что в доме живут привидения.

– Нет. – Она мотает головой и таращит глаза. – Ты этого не говорил. Черт, ты серьезно? Скажи, на чердаке живут призраки?

– В доме нет чердака.

– Это не… – Она фыркает и делает попытку подняться. – Слушай, прости, что я…

– Не двигайся, – останавливаю ее я.

Ленни приподнимает бровь и смотрит с тревогой и непониманием.

– Что?

– Мы не отпустим ее, пока не скажет, зачем явилась.

– Если позволишь, я объясню…

– Не позволю. Не желаю жить до конца дней с тем, что услышу.

Ленни хмурится.

– Может, все же стоит дать возможность…

Я отталкиваюсь от спинки дивана, подаюсь вперед, к самому ее лицу. Она смотрит, не моргая, цвет морских вод успокаивает мой гнев, чем дольше смотрю, тем легче становится.

Мне совсем не хочется, чтобы он вновь нахлынул, но отчего-то поворачиваю голову и смотрю на лежащую на полу маму. И вот опять ощущаю гнев, он охватывает меня медленно, как волна прилива, накатывающая на берег, ее ничто не остановит на пути.

– Хорошо, – киваю я маме, разрешая продолжить. Ленни опять пытается подняться, но я останавливаю ее, вытянув руку. – Нет. Пусть объяснит, где была, а потом я позволю тебе вонзить эту штуку ей в горло.

Ленни косится с сомнением, но я уже не смотрю на нее, я перевожу взгляд и даю знак маме. Она открывает рот и выдыхает, собираясь с мыслями, но я быстро теряю терпение и снова вмешиваюсь.

– Как, черт возьми, ты узнала, что я здесь? И как вообще пробралась внутрь? – Я оглядываюсь и отмечаю, что окна и входная дверь не разбиты, куски стекла на полу не от них. Вспоминаю фонарь на крыльце, и в голову приходит еще одна мысль. – Ты следила за мной?

Мама облизывает губы и дергает головой – едва уловимое движение, но я все равно понимаю, что ответ «нет».

–Я не знала.

– И? Хочешь сказать, ты случайно после стольких лет приехала сюда в то время, когда я здесь живу?

– Ты два десятка лет здесь не появлялся, у меня не было оснований полагать, что сейчас будет по-другому.

Течение времени будто замедляется. Я смотрю на маму, пытаясь осмыслить ее слова и понять, была ли она все эти годы на острове.

– Что ты хочешь сказать? Откуда тебе известно, что я здесь не бывал? – Встаю, отхожу от дивана и принимаюсь крутить браслет на руке. – Откуда тебе знать, что я делал?

В комнате повисает давящая тишина. Я слышу, как волны снаружи, шурша, заползают на кромку песка. Даже через толстые стекла окон. Язык прилипает к нёбу, две волны – беспокойство и отчаяние – сливаются и приобретают размер цунами внутри, лишая возможности дышать, глотать и думать.

Ленни елозит на месте, по лицу видно, как ей не по себе, как она напряжена.

Мама выдыхает и пытается пошевелить пальцами руки, зажатыми коленом моей невесты.

– Потому что явсегда была рядом, sirts.

Резкая боль разрезает тело пополам.

– Вот как? – Слышу собственный язвительный смех – ужасные звуки даже для меня. Низкие, выдаваемые через силу, в каждом из них слышна боль и напряжение. – Почему же я тебя не видел? И не получал от тебя вестей? Зато хорошо помню, как постоянно звонил тебе, в течение нескольких недель после твоего отъезда, пока номер не перестал существовать. Помню, как писал письма до посинения пальцев и появления мозолей, но каждое письмо возвращалось, не дойдя до адресата.

Ярость во мне бушует пламенем, обжигает горло, отчего голос срывается, и фразы получаются будто надломленными, а слова опаленными, как душа и сердце.

– Я был на похоронах отца один, хотя все заверяли меня, что ты непременно приедешь. «Милина любила твоего папу больше всех на свете. Она не пропустит похороны». – Воспоминания оставляют горечь на языке, но меня уже не сдержать. – И я поверил. Конечно, она любила отца, раз все так говорят, конечно, она придет.

На ее глаза наворачиваются слезы, а я снова смеюсь только для того, чтобы не молчать. По-настоящему мне хочется лишь подойти к ней, обхватить руками горло и давить, пока не утихнет боль в моем сердце.

– Sirts, – произносит она шепотом, и почему-то выглядит такой же сломленной, как и я, хотя у нее нет на это права.

Вытягиваю руку в ее сторону и поднимаю палец.

–Нет. Не смей так меня называть. Тебе не удастся просто так вернуться в мою жизнь. Убирайся из этого дома.

Приняв слова за сигнал, Ленни вскакивает и подбегает ко мне. Она встает рядом, но не касается меня, однако и этого вполне достаточно, чтобы я ощущал тепло ее тела, только оно и становится исцеляющим бальзамом для вскрывшихся ран.

Мама садится и кладет руки на колени. Замечаю, что ее толстовка с капюшоном порвана внизу – любопытно, появилось ли это после знакомства с Ленни?

– Мне жаль тебя разочаровывать, но я не уйду.

– Нет? Что ж, ладно, я сам вынесу весь мусор из дома.

Охваченный злобой, я бросаюсь вперед, хватаю ее за руку выше локтя и тяну на себя. Она не сопротивляется и встает на ноги быстрее, чем удалось бы выкорчевать сорняк, на который она так похожа. Я волоку ее к задней двери, и тут она начинает упираться.

Я поворачиваюсь, ноздри раздуваются от гнева.

– Не испытывай мое терпение, Милина. Я не тот маленький мальчик, которого ты бросила много лет назад.

– Я понимаю, – отвечает она шепотом, и мне становится не по себе от того, с какой болью она это произносит. Мне противно, что меня это настолько ранит, иглой пронзает сердце, хотя я этого совсем не хочу.

Упираюсь языком в щеку и коротко киваю.

– Отлично. Уходи.

– Это мой дом, Джонас. Я его владелица, собственность оформлена на мое имя, и я никуда не уйду.

– Тебе следовало бы… – прерываюсь на середине предложения и сжимаю пальцами переносицу. Меня всего трясет от злости, изнутри поднимается гул, тело и душа молят о прекращении пытки.

– Может, – подает голос стоящая за диваном Ленни, – нам все же дать твоей маме шанс все объяснить? – Делает паузу и продолжает, откашлявшись: – Она пришла поговорить, а ее… чуть не убили.

– И разрешим ей здесьжить, да? – восклицаю я, не скрывая раздражения. – Она не гость семьи, малышка, она настоящий паразит.

– Если попытаешься меня выгнать, я добьюсь твоего ареста за незаконное проникновение.

Сжав зубы, я во все глаза смотрю на Милину, пока картинка не начинает рябить и расплываться. Меня душит ярость сына, брошенного много лет назад матерью, которая врывается в жизнь как гром среди ясного неба и еще имеет наглость предъявлять права. Моя мать всегда была где-то рядом, видела, как я расту, но ни разу не попыталась со мной связаться.

Возможно, другой человек, не такой, как я, обрадовался бы ее появлению, мне же ее присутствие напоминает лишь о том, что она меня бросила. Сбежала ночью, не оставив даже записки с объяснением.

Помню, как был раздавлен ее поступком отец. Он стал чаще вести себя безрассудно и откровенно глупо, особенно в делах с Примроузом. Возможно, если бы она нас не бросила, отец лучше бы себя контролировал и остался жив. И увидел ее возвращение.

Меня вновь начинает мутить, к горлу подступает тошнота.

И разделил бы всеобщий восторг.

–Ладно. – Вскидываю руки, отпуская маму, и отхожу в сторону. – Оставайся, уйду я.

– Джонас…

Я разворачиваюсь, не дожидаясь продолжения, и бегу вверх по лестнице, чтобы снять ботинки и куртку. Хватаю свои волосы и тяну изо всех сил так, что больно коже головы, даже выдергиваю несколько прядей.

Слышу за спиной на лестнице тихие шаги, затем в воздухе появляется аромат ванили. Глубоко вдыхаю его, мечтая, чтобы он глубже проник в меня и заполнил все тело.

– Не понимаю, как ты мог сказать мне, что она уме…

Не дав Ленни договорить, резко разворачиваюсь, захлопываю дверь и прижимаю ее к ней. Она тихо взвизгивает и обхватывает меня за талию. Я же беру ее лицо в свои руки и прижимаюсь лбом к ее лбу.

– Для меня она мертва.

Ленни поднимает руку, проводит пальцами по моей щеке.

– Но это не так.

Злость и возбуждение нарастают, я не сдерживаюсь, кладу руку на ее затылок, прижимаю к себе и впиваюсь в губы. Язык скользит по зубам, находит ее язык, я не останавливаюсь, мне необходимо доминировать. Ленни стонет, вибрации доходят до члена, и я упираюсь им в ее бедро.

Внезапно Ленни отстраняется, переводит дыхание.

– Джонас, нам надо об этом поговорить.

– После, – настоятельно говорю я, хриплый голос кажется совсем чужим.

Тянусь к ее груди, хватаюсь пальцами за край кружевной ткани, отвожу в сторону так резко, что она рвется.

– Эй! – возмущенно восклицает Ленни, погружает пальцы в мои волосы, я же склоняюсь к соску. Она тяжело дышит и выгибается. – Вообще-то это «Ла Перла».

Я переключаюсь на другую грудь, провожу кончиком языка по припухшей коже у соска.

– Я скуплю для тебя весь магазин в качестве извинений.

–Весь магазин? – Она медленно поводит бедрами, чувствую, как из члена выделяется влага.

Отрываюсь от ее груди и впиваюсь в губы с такой страстью, что голова ее ударяется о дверь. Нахожу рукой подол юбки и поднимаю, скользнув по бархатистой коже бедра.

– Да, я скуплю все, что у них есть. – Убираю еще одну кружевную преграду из трусиков и погружаю пальцы в вагину.

Ленни рукой опирается на дверь, раздается хорошо слышный удар, и вот она уже извивается, подчиняясь темпу, который я задаю.

–Черт, какая ты мокрая. Это все для меня?

Она кивает и тихо стонет, от этого звука я окончательно теряю самообладание, за остатки которого так долго цеплялся.

– Тебе нравится, моя маленькая куколка? Твоей вагине определенно нравится.

Тру ребром ладони клитор, погружаюсь внутрь ее тела, повторяю снова и снова и, наконец, ощущаю дрожь ее тела, бедра сжимают мою руку, пытаясь захватить глубже, и я добавляю третий палец.

Кладу ладонь ей на грудь, отодвинув клочки порванной ткани. Чувствую вспыхнувший в ее теле жар, мышцы сдавливают мои пальцы.

– Жаль, ты не могла видеть себя со стороны, когда поднесла ту штуку к горлу Милины. – Провожу кончиком языка по ее шее там, где бьется пульс. – Я знал, что тебе нравится убивать, но видеть воочию – совсем другое. – Ленни сдавленно смеется.

– Тебя это заводит?

– Только если это делаешь ты.

Я со стоном тянусь к ее губам, целую, не останавливаясь, и вот она уже дрожит на грани мощного оргазма.

Это похоже на торнадо, уничтожающее все на своем пути, как и мои попытки убедить себя, что между нами не происходит ничего особенного.

Ее оргазм искренне, не наигранно демонстрирует, что происходит.

Это полное, абсолютноеосвобождение.

Соки ее тела остаются у меня на руке и штанах, они будто очищение от всех грехов.

Одним движением достаю член. Ленни смотрит и моргает, взгляд еще затуманен наслаждением. Она касается головки, и ощущения такие сильные, что я едва сдерживаю стон.

– Возьми его, красотка. – В каждом звуке нескрываемая похоть, жар вспыхивает в животе и разносится по телу.

Ленни выпрямляется, берет его в руку, направляя. Я сгибаю ноги и вхожу в нее очень медленно, ощущая, как ногти впиваются в шею ниже затылка.

– О боже… – произносит она на выдохе и откидывает голову назад. – Ты так хорош. Он такойбольшой.

Меня распирает от жара и возбуждения.

– И тебе он подходит. Ты хорошо его принимаешь.

– Я создана для тебя, – шепчет она, я отстраняюсь и резко вхожу в нее, а потом проглатываю вырвавшийся из ее рта крик.

– Скажи еще раз, – приказываю я, почти касаясь ее губ своими, и впиваюсь пальцами в ягодицы. От сильных толчков трясется дверь.

– Моя вагина создана для тебя, – повторяет она со стоном и страстно отвечает на мой поцелуй. Я чувствую ее мошонкой. Яйца подтягиваются, по мере того как движения мои ускоряются. Я ругаюсь себе под нос, чувствуя, как в теле растет желание сбросить напряжение.

– О, да, Джонас.Черт, сильнее, пожалуйста.

Мышцы сжимаются сильнее с каждым моим движением, и я стараюсь держать ее крепче.

– Я сейчас кончу, – выдыхает она и сдавливает мой член с неожиданной силой, прежде чем успевает произнести последний звук.

Я не останавливаюсь, сжимая ягодицы так, что наверняка останутся синяки.

Оргазм не ослабил хватку, она все еще тяжело дышит, и я подхватываю ее на руки и бросаю на кровать. Смотрю, как подпрыгивает ее грудь, и сжимаю член. Забираюсь на кровать, устраиваюсь сверху и убираю волосы с ее лица.

Сохраняю заданный темп, и вскоре семя изливается на ее тело под сдавленные стоны, в последнюю секунду она открывает рот и высовывает язык.

Все ее лицо в каплях спермы.

– Черт, – произношу я сквозь зубы и жмурюсь оттого, что она кажется мне похожей на Мону Лизу. – Ты прекрасна, малышка, ты вся моя. Хочу навсегда запомнить тебя с моей спермой на лице.

Последняя капля падает с моего члена, и я откидываюсь, тяжело выдыхая. Пот стекает по спине, поэтому я встаю с кровати и раздеваюсь, поглядывая на Ленни, опасаясь уловить признаки недовольства.

На одном ее глазу пятно спермы, она тянется и стирает его. Высовывает язык и смакует то, что осталось на губах. Мой член дергается.

– Ленни…

Не обращая на меня внимания, она продолжает слизывать с пальцев всю собранную с лица жидкость.

– Ах… – Она смеется. И мне приходится опереться на столбик кровати, чтобы не наброситься на нее снова.

Лукаво улыбаясь, она подхватывает кончиком пальца немного спермы и подносит руку к паху и смешивает соки наших тел.

– Осторожно, милая, ты играешь с огнем.

Она смеется и убирает руку, но не выглядит испуганной.

– Может, я хочу сгореть в этом огне.

Следом за осознанием смысла ее слов ощущаю дрожь во всем теле. Нет, огонь не угрожает нам, мы уже охвачены пламенем, и оно не потухнет никогда.

Подхожу к кровати, беру Ленни на руки и несу ее в ванную, убедившись, что Милины нет поблизости. Мы быстро принимаем душ и уже через несколько минут возвращаемся в постель. Я ложусь на бок, прижимаюсь к ягодицам Ленни и выдыхаю, склонившись к шее.

– Значит, – говорит она через несколько секунд, – твоя мама не умерла.

– Лучше было думать, что умерла.

Ленни молчит некоторое время.

– Лучше или легче?

Я чуть отстраняюсь, касаюсь губами ее уха.

– Разве это не одно и то же?

– Нет. – Она говорит тихо, словно боясь, что громкие звуки разрушат ауру удовольствия вокруг нас.

Вздыхаю, переворачиваюсь на спину и тяну Ленни к себе. Она прижимается ко мне сбоку, и я вновь поражаюсь тому, как уютно и легко нам вместе. Никто не поверит, что отношения наши фейк, если увидит в такие минуты.

У меня сейчас в целом непростой период жизни.

– Она бросила меня и отца, когда я был ребенком. Никаких объяснений и просьб простить. Просто однажды утром мы проснулись, а ее нет. – Я разглядываю потолок, стараясь изо всех сил не позволить воспоминаниям пробудить прежние чувства. – Было непросто жить с одним отцом, к тому же все знали, что он нарушает закон. Уход мамы все связали со мной, будто я был в этом виноват. Словно она…

– Ушла из-за тебя?

Боль вспыхивает в голове и ослепляет, я поворачиваюсь и прижимаюсь губами к волосам Ленни. Я едва заметно киваю и слышу, как она прерывисто выдыхает и принимается водить пальцем по моей груди, словно рисуя.

– И теперь ты считаешь, что выслушать ее станет предательством того ребенка, которым ты когда-то был?

Я не отвечаю, слушать Милину я не хочу, мне неинтересно, что она скажет. Помимо того, что это стало бы предательством самого себя, нелепо уделять время и внимание, по сути, чужому человеку.

Со своими объяснениями, какими бы они ни были, она опоздала на два десятилетия.

– Она как-то странно называла тебя.

–Sirts, –отвечаю я и сглатываю ком в горле. – По-армянски это значит «мое сердце». Дословно.

– Ты знаешь армянский?

– Нет. Всего несколько слов, разговор поддержать не смогу. Милина родилась в Штатах, а ее родители умерли, когда она была маленькой, так что она росла среди носителей языка. Но я помню ее сказки и колыбельные, те, которые пели и читали когда-то ей родители и их родители.

– Ты мне споешь? – Она смотрит на меня, вскинув бровь.

– Ленни.

Она теребит пальцем мой сосок и капризно надувает губы.

– Ладно тебе. Пожалуйста. Я думала, тебе нравится делать мне приятно.

– Например, купить тебе нижнее белье, чтобы потом сорвать, но не говорить на незнакомом для меня языке. Поверь, это разные вещи.

Она моргает и молча ждет.

Я сжимаю челюсть и выдыхаю. А затем принимаюсь рыться в памяти в поисках чего-то, чтобы она скорее отстала. Беру прядь ее волос и поднимаю руку, а они спадают между пальцев. Кладу голову на подушку, чтобы она не видела моего лица, и произношу:

– Ցաւդ տանեմ.Цавт танем.

Позволь забрать твою боль.

Я пытался сделать это так, чтобы она не узнала.

Я замолкаю, от того, как сильно сдавливает горло. В жизни я не был так благодарен за внезапное появление языкового барьера. Меня начинает раздражать мысль, что Алистер, похоже, был прав.

Как вышло, что я влюбился в девушку, в которой так много того, что я презираю?

Она смотрит на меня, ресницы едва заметно трепещут.

– И что это значит?

Поджимаю губы и качаю головой. Во рту появляется серный привкус лжи, но я все равно произношу то, что решил:

– Понятия не имею.