Первое, что я чувствую, проснувшись, – боль в запястьях.

Решаюсь почесать.

Тянусь и сразу понимаю, что на самом деле у меня болят мышцы, будто их долго выкручивали, как простыни, и оставили сушиться. Переворачиваюсь и вижу рядом лежащего на животе Джонаса. Руками он обхватил подушку, ногами – мои ноги. Волосы разметались в разные стороны.

Он выглядит… милым. Светлое, чистое лицо человека без тяжкого бремени на душе. Таким я никогда его не видела.

Он так же демонически красив, но во сне черты стали мягче. Глядя на него теперь, можно поверить, что он обычный человек, ему не чужды простые человеческие вещи, он не находится полностью во власти своих демонов.

Чем дольше я разглядываю его, тем сильнее сжимают горло тяжелые, опасные чувства. От них мне все же удается избавиться, я тихо сползаю с кровати и направляюсь в ванную. Вымыв голову шампунем с ароматом чего-то тропического, я перехожу к телу и тщательно тру кожу, особенно между ног.

Вспоминаю, как Джонас едва не расколол меня пополам своим членом, возбуждение смешивается со струями горячей воды, и меня охватывает жар. Ощущения такие, будто я натянула в теплую погоду шерстяной свитер, но вот только снимать его я совсем не хочу.

– Болит?

Я вздрагиваю, роняю мочалку, от испуга сдавливает грудь. За матовым стеклом душевой кабины стоит Джонас, контуры размыты, но вижу, что руки скрещены на груди, а взгляд обращен на меня.

Вздыхаю и киваю.

– Немного, но ничего страшного.

Напевая что-то, он распахивает дверь и встает рядом.

– Стойкость – качество, которым ты, похоже, наделена в избытке.

Я краснею и отворачиваюсь к стене, выложенной плиткой.

Его ладони ложатся на талию и сползают вниз на ягодицы, он прижимает меня к себе, демонстрируя эрекцию.

– Смущаешься? Не стоит, куколка. – Он слегка прикусывает зубами мочку моего уха. – Я все уже видел, и, поверь, мне очень нравится.

Я молчу, не зная, что сказать, как защитить даже не тело, а ту часть глубоко внутри, которая раздроблена так, что ее будет трудно восстановить.

Мое сердце не способно выдержать так много травм, оно неминуемо скоро разобьется. И Джонас Вульф способен нанести удар, даже не подозревая об этом.

– Я не смущаюсь, – произношу я. Вывести меня из ступора могла только скользнувшая между ног рука.

– Тогда повернись, дай мне посмотреть на тебя.

Сглатываю и убираю его руку. Поворачиваюсь к нему, прижимаясь спиной к стене. Ледяная кафельная плитка немного охлаждает, сбивает охвативший меня жар.

Фиалковые глаза смотрят пристально, в местах, где задерживается их взгляд, ощутим разряд, похожий на электрический.

– При дневном свете все иначе. – Он берет меня за подбородок и заставляет посмотреть в глаза. – Намного лучше, – говорит он, надавливая сильнее, буквально впечатывая меня в стену.

Он поднимает меня, и я, чтобы удержаться, обхватываю его ногами, в следующую секунду чувствую, как в меня входит твердый член. Меня охватывает возбуждение. Вода способствует тому, что дискомфорт минимален, а вскоре я ощущаю лишь пьянящее удовольствие.

На этот раз все происходит медленно, но совсем не нежно. Каждый толчок сопровождается нашими криками и стонами.

– Так. –Толчок. – Намного. – Назад и опять вперед. – Лучше.

* * *

Мама разрезает запеченную картофелину и смотрит на меня с прищуром через стол. Я наблюдаю, как ее нож скользит, отделяя корочку от мякоти, и пытаюсь понять логику действия.

Это жезапеченный картофель. Все его части пригодны для еды. Впрочем, процесс я наблюдала за годы бессчетное количество раз.

Наконец, мама подносит вилку с крошечным кусочком ко рту и жует дольше необходимого.

Рядом с ней сидит Палмер, потягивает пиво и смотрит на нас по очереди. Вид у него при этом виноватый, и я подавляю желание заверить его, что все в порядке, хотя это совсем не так. Я приняла его приглашение на ужин, решив, что мы будет вдвоем, но, войдя в небольшой ресторанчик у северной гавани, поняла, что ошиблась.

Я сдерживаю стон и ерзаю от нетерпения на стуле.

– Что происходит, мама?

Она вскидывает светлую бровь.

– Мы едим, милая. По крайней мере, я ем. – Она бросает взгляд на мою тарелку с лососем и спаржей, к которым я не притронулась. – У тебя нет аппетита, потому что это не вредная еда?

– Нет, конечно, – отвечаю я с плохо скрываемым раздражением. – Полезное я тоже ем.

– Что ж, очень на это надеюсь.

Она кладет в рот еще кусочек, проглатывает, складывает приборы и промокает губы салфеткой.

– Сейчас ты молода и не испытываешь проблем с метаболизмом, но с возрастом такое возможно, и причина в потребления большого количества сахара и соли. Что тогда скажет твой Джонас?

– Мама. – Палмер бормочет ругательства и отставляет стакан. – Если папа хотел, чтобы ты оставалась худой, не значит, что это нравится всем мужчинам.

– Простите, что беспокоюсь о вашем будущем. – Она пожимает плечами и делает глоток сангрии. – Я только хотела намекнуть тебе, что надо найти способ привязать его к себе. Мужчинам, знаешь ли, быстро становится скучно, особенно тем, кто из круга твоего отца.

У меня ощущение, что я сыта. Отодвигаю тарелку и кладу руки на колени.

– Джонас не из круга папочки.

Мама смотрит на меня сквозь бокал с вином.

– Да? Это для меня новость.

– Ты пьяна? – спрашивает ее Палмер.

Она поправляет воротник блузки насыщенного зеленого цвета.

– Нет, милый, просто я начинаю сомневаться, хорошо ли Элен знает человека, за которого собралась замуж. – Мама поворачивается ко мне и смотрит в упор. – Следует понимать, что он представляет опасность, это заложено в его ДНК.

– Но с ним мне спокойнее, чем когда-либо было дома.

Это не совсем правда, но в детали ее посвящать не стоит. С каждым днем меня все больше тяготит ощущение, что за мной следят. Оно тревожит так сильно, что я перестала выходить из дома после наступления темноты, вдруг в океане завелся дикий зверь, который может на меня наброситься.

Или того хуже.

К счастью, большую часть дня я способна отключаться от этих страхов, иначе жизнь моя превратилась бы в кошмар.

Стоит поддаться панике, и больше ни о чем другом думать уже невозможно.

Я не позволю себе сдаться, не для того все недели в Вермонте я читала книги о пользе аффирмаций и проводила много времени с тетей, помешанной на коровах.

– Престон – гораздо лучший выбор, – продолжает мама, кладет руки на стол и протягивает их ко мне.

Я вкладываю в них свои и ощущаю, как холодны ее пальцы. Она смотрит на меня с мольбой.

– Вам ведь было хорошо вместе, он так тебя любит.

– Престон любит только себя, и никого больше. – В свете ламп сверкает бриллиант на пальце ее левой руки, и мне сразу приходит в голову мысль о том, что поговорить со мной просил ее папочка. – К тому же, как говорится, сердцу не прикажешь.

– Не прикажешь, – соглашается мама. – Но мы можем приказать тому, за кого собираемся замуж.

– Мама, пожалуйста. – Палмер откидывается на спинку стула и потягивается. Белая футболка задирается, и он быстро поправляет ее под пристальным взглядом мамы.

– Я ведь забочусь только о тебе, милая. – Официант приносит счет, мама благодарит его, но не двигается. – Я уверена, с Джонасом тебе… интересно, но ведь надо не забывать о практичности.

Гнев вспыхивает в груди, концентрируется и поднимается к горлу. Она выглядит такой уверенной в себе, ни на минуту не сомневается в правоте, считает, как и папочка, что просто не может ошибаться.

Когда дело касается жизней детей, мои родители ведут себя так, будто не просто далеки от нас, а живут на другой планете и смотрят на всех сверху вниз с недосягаемой высоты.

– Вот что я тебе скажу, мама. – Я подаюсь вперед, сильнее сжимаю ее руки и делаю глубокий вдох, собирая все внутренние силы, которых, возможно, не так и много. Тянущая боль внизу живота подсказывает, что тело мое гораздо сильнее, хотя этого я могу и не ощущать.

Это доказательство того, что пережитая травма не руководит больше моими поступками. Ни папочка, ни Престон не смогли сломить меня своими действиями.

Мое тело принадлежит только мне, кто бы ни решил, что имеет на него право.

Я открываю рот, готовая рассказать маме о случившемся, но слова застревают в горле. Тишина давит, чувствую на себе взгляды – они явно ждут от меня откровенного признания.

Захлопнув рот, я качаю головой.

– Знаешь, мама, это неважно. Пошел этот Престон к черту, и скажи то же самое папочке. Я больше не буду работать его пиарщиком.

У мамы хватает наглости придать лицу выражение оскорбленной невинности.

– Боже, вижу, он уже повлиял на твои манеры, – произносит она, отдергивая руки.

– Вообще-то это мое решение. Я не обязана быть вежливой с теми, кто не отвечает тем же.

Я встаю, с шумом отодвигая стул, и беру сумочку. Посуда на столе позвякивает, и это привлекает внимание посетителей за соседними столиками. Один, как только понял, кто перед ним, сразу достал телефон.

Я так и вижу, какие они придумают заголовки: «Малышка Ленни Примроуз снова прилюдно оконфузилась» или «Наследница империи недвижимости портит имущество ресторана».

Никого не будет волновать, что ни один из вариантов не отражает – и никогда не отражал – реальные события, а они нагло вторгаются в мою личную жизнь ради лайков.

К сожалению, так устроен мир. Жизнь на всеобщем обозрении означает, что окружающие видят все, им всегда есть о чем написать комментарий, и это совсем не радует.

Роюсь в сумке и достаю несколько купюр наличных, которые храню на крайний случай, бросаю на стол.

– Спасибо за ужин, мамочка. В следующий раз можешь не утруждаться, устраивая все вот это, просто подойди и ударь меня под дых.

Я разворачиваюсь и направляюсь к выходу, Палмер поднимается и бежит за мной.

Мы идем по улице к платной стоянке, где он оставил свою «Ауди». В машине он поворачивается ко мне и смотрит виновато.

– Могло ведь быть и хуже, правда?

Я откидываюсь на подголовник и поворачиваюсь, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Хуже?

Потупив взгляд, он постукивает пальцами по рулю. После продолжительного сидения в тишине, заводит двигатель и дает задний ход. Через несколько минут мы уже несемся по шоссе к дому на пляже.

Солнце садится, окрашивая темнеющее небо, на нем отчетливо видны розовые и оранжевые всполохи, от таких цветов океан выглядит неземным. Пытаюсь запомнить картину, чтобы потом перенести на холст, но мешает еще кипящее в душе раздражение.

Вскоре мы минуем подъездную дорогу, Палмер ставит ручник на парковку и поворачивается ко мне.

– Слушай, я не знаю, что произошло у вас с Престоном…

– О боже, только ты не начинай.

Он хмыкает и качает головой. Проводит рукой по волосам.

– Нет, не буду. Мне все равно, с кем ты спишь и за кого выйдешь замуж, лебедь. Главное, чтобы ты была счастлива, если ты выбрала этого парня Джонаса, ничто другое не имеет значения. Даже его род деятельности.

Я сжимаю ноги и вспоминаю, сколько раньше ходило слухов о том, на что способен Джонас Вульф. Говорили, что он палач мафии, который не испытывает и капли сострадания или раскаяния, как и доброты и человеколюбия.

Конечно, большая часть этого вполне может быть правдой, но я точно знаю, что не все.

– Что ж, – Палмер щелкает меня по носу, возвращая в реальность, – хочу сказать, я рад тебя видеть, и приятно, что ты избавилась от всех кошмаров, которые мучали тебя раньше.

Я пристально смотрю на него, и грудь непроизвольно сжимается.

– О чем ты?

– Думаешь, окружающие не замечают, когда свет в жизни гаснет? – Он с грустью улыбается и поднимает на меня темные глаза. – Для тех из нас, кто идет по жизни в темноте, это сразу становится понятно.

Задумчиво моргаю, изучая резко очерченное лицо, оно похоже на мое, но использовалось дольше, потому выглядит не совсем свежим. Он дольше меня пытался разогнать грозовые тучи над головой, начал задолго до того, как мое небо стало серым.

Не знаю, как воспринимать его мысль о том, что моя жизнь лучше, хотя очень хочу в это верить. Впрочем, в определенном смысле, возможно, все не так плохо, эмоциональные всплески стали редкими, кошмары прекратились.

Однако есть травмы, которые становятся частью тебя и никогда не проходят. Неважно, с какой силой пытаться от них избавиться или, напротив, затолкать глубже.

Я договариваюсь с Палмером встретиться в ближайшие выходные и выхожу из машины. Джонаса, похоже нет дома, потому что окна темные. Прижимаю палец к сканеру на двери и жду, пока он обработает информацию.

Вхожу внутрь и включаю свет. Руки становятся ледяными, по спине бежит холодок – причина во внезапно охватившем меня страхе. Он сдавливает горло, но я заставляю себя оглядеться и, толкнув ногой, захлопываю дверь.

– Эй! – выкрикиваю я. Вдруг Джонас здесь, а я просто не заметила «Рендж-Ровер».

В ответ слышу лишь напряженную тишину, но встряхиваю себя, заставляю избавиться от оцепенения и шагаю дальше. Как и в холле, в гостиной и кухне никого. Подхожу к окнам с железными решетками и задергиваю шторы. Желудок урчит, призывая подкрепиться, я готовлю себе попкорн и несу в другую часть комнаты, туда, где у меня место для творчества.

Наклоняюсь, достаю нераспечатанную коробку с углем, блокнот из-под подушки дивана и закидываю горсть попкорна в рот.

Я рисую и почти успеваю прожевать его, когда распахивается дверь кабинета и кто-то, но точно не Джонас, пронзительно кричит.