Я никогда не знал, как себя вести в моменты извинений.

Не люблю их приносить, не люблю получать.

Особенно учитывая, что чаще всего это только слова. А сами слова ничего не значат, несут лишь то, что в них вкладывают.

Я медленно отстраняюсь от Ленни, складываю руки на груди. Она поднимает на меня зеленые глаза, смотрит, не моргая, и я жду появление слез.

Немного смазки, чтобы легче проглотить причину уязвленной гордости.

Она поднимает пальцами пряди темных волос, отливающих золотом, принимается накручивать одну из них на палец и судорожно вздыхает. Я внутренне напрягаюсь, готовый отразить поток эмоций.

Однако ничего не происходит, неожиданное для меня молчание раздражает еще больше.

– Значит, ты извиняешься, – произношу наконец я, решив подтолкнуть ее к разговору.

– Да.

– Хорошо. – Замолкаю, надеясь услышать что-то еще, но маленькая куколка просто стоит и неотрывно смотрит на меня. – Но я их не принимаю.

Она поводит бровями, на лице мелькает смущение.

– Почему нет?

– А я разве обязан? Простой демонстрации раскаяния недостаточно, чтобы я тебе поверил. Если ты сожалеешь, что так поступила, докажи.

Она размыкает губы, и в воздухе мгновенно появляется нечто темное. Нечто неестественное пульсирует между нами, похожее на скрываемое отчаяние, которого раньше я не ощущал в присутствии Ленни. Затишье перед бурей, в такие моменты жизнь замирает, в пространстве все тихо и неподвижно, и ты сразу понимаешь, что гроза неизбежно будет.

Накрываю ее рот ладонью и качаю головой.

– Не желаю слушать речь, которую ты подготовила. Или ты говоришь правду, или…

Она что-то произносит, дыхание щекочет кожу. Убираю руку ровно настолько, чтобы она могла говорить.

– Или что?

Пожимаю плечами, стараюсь прогнать мысль о том, как хорошо бы повалить ее сейчас на остров и целовать, пока мы оба не забудем слово «прости». Прикусываю внутреннюю часть щеки от желания извиняться перед ней постоянно, взять на себя все ее заботы, уложить на остров и наслаждаться близостью.

Господи Иисусе, Джонас, возьми себя в руки, идиот.

В голове мелькает образ Ленни рядом с тем придурком – ее бывшим. Касаюсь рукой больного места на голове и напоминаю себе, что не должен быть мягким.

– Ты художница, натура творческая, – говорю я, касаясь пальцем кончика ее носа. – Непременно что-то придумаешь.

Отстраняясь, выныриваю из кокона тепла вокруг нее и направляюсь к двери кабинета. Поднимаю планшет и довольно улыбаюсь, отметив, что даже экран его не треснул. Иду на крыльцо, попутно включая планшет, и продолжаю просмотр многих часов съемки камер.

Устроившись на деревянных качелях, закидываю ноги на перила, мерно покачиваюсь и погружаюсь в прошлое примерно на месяц, надеюсь, это поможет понять, кто приходил к бунгало.

В чем смысл охранной системы, если с ее помощью не раскрыть вторжение на территорию? К тому же мне не нравится, что Ленни не будет здесь в безопасности.

Теперь я начинаю жалеть, что не отвез ее изначально в свой дом. Там есть подземный бункер и больше одной спальни.

Диван «Кабриоль» – не лучшее место для мужчины моей комплекции. И все же с того дня, как Ленни переехала сюда, я сплю на одном из них, в соседней с ней комнате, только упрямство не позволяет мне отправиться в ее спальню.

Особенно теперь, когда попробовал и знаю, какая она, когда глотает мою сперму. Я не смогу лежать рядом с этой маленькой куколкой и не трахнуть ее, буду чувствовать себя ненормальным наркозависимым.

Грудь неожиданно щемит, поднимаю руку и тру больное место.

Или я действительно стал таким?

Приобрел зависимость от девушки, которую почти не знаю?

Может, потому я так жажду ее покаяния, мне нужно, чтобы ей было плохо из-за сложившейся ситуации.

За моей спиной раздвигаются стеклянные двери, ведущие в кухню, и на крыльце через пару секунд появляется Ленни.

– Я к такому не привыкла, ясно? – говорит она, я откидываю голову, кладу планшет на колени и смотрю на нее. Она стоит, обхватив себя руками, солнце освещает ее и украшает пробивающимися сквозь облака лучами, делая похожей на ангела.

Но мне-то известно, что она совсем не ангел.

– Не понимаю, что ты хочешь от меня услышать.

– Понимаешь. Я четко сказал, что хочу услышать.

На щеках ее вспыхивает румянец, точно такого же цвета, как и блузка с глубоким вырезом.

– Ты хочешь знать правду.

– Есть такая поговорка: признание – всегда потрясение. Кажется, так.

– Нет такой поговорки.

Опускаю ноги на пол.

– Мне кажется, мы можем найти удачный компромисс.

Замечаю движение горла, когда она сглатывает, отворачивается и смотрит на океан. Ответа так и не последовало, что наводит на мысль, не сделал ли я неверный шаг и теперь навсегда потеряю ее. Подтолкнул слишком сильно, и она выскользнула из спасательного круга, оказалась в открытом море.

– И я действительно тебя потрясла? – наконец тихо спрашивает она.

Откладываю планшет, встаю и вновь прикасаюсь к уже покрывшейся корочкой ссадине на голове.

– Возможно. Я пока не анализировал. К тому же я большой мальчик, случались в моей жизни вещи и похуже.

– Люди часто умирают от черепно-мозговых травм.

– Но твой отец выжил.

Резкий поворот головы, поджатые губы. Она вновь сглатывает. Шевелит пальцами в пятнах краски, словно скребет кожу, возможно, так проявляется нервозность. Она выглядит удрученной, загорелые щеки краснеют. Я делаю шаг, кладу руки на ее бедра и прижимаю к себе, чуть расставив ноги.

Затем закидываю руки за голову и жду, сам не понимаю чего. Беспокойство проникает внутрь, касается мертвых краев души и требует проявить терпение.

– А ты хотел обратного. – Она опускает руки и вытягивает их вдоль тела. – Я имею в виду, хотел, чтобы он умер.

Я молчу и лишь приподнимаю бровь. Она понимает бессмысленность этого разговора и, судя по тому, как смотрит на меня, отлично знает ответ.

Ноздри ее аккуратного носика раздуваются, что свидетельствует о новом приступе ярости, и я чувствую, как это пробуждает мой член.

Наконец, решительно выдохнув, она произносит:

– Я встречалась с Престоном Ковингтоном три года. Папочке он нравился, а я любила папочку, потому согласилась, не раздумывая, когда он решил нас познакомить. Престон казался мне милым, мы были из одного круга, потому я думала, все сложится легко и просто. Думала, он поймет, как я устала от давления, в котором жила много лет, сделает так, чтобы я могла передохнуть, выйти из той сложной структуры, в которой существовала девять лет, почти без выходных.

Я чувствую першение в горле, пальцы непроизвольно хватают и принимаются дергать подол ее блузы, потому что я интуитивно понимаю, что мне не понравится то, к чему она ведет.

Ленни же продолжает, не отводя взгляд от моего подбородка.

– По сути, так и случилось, общаться с ним было легко, я действительно получила некоторую свободу. Папочка позволял мне уезжать из дома без серьезной охраны, а Престон водил на свидания в роскошные места и знакомил с важными людьми. Наша пара нравилась СМИ, что было выгодно для компании папочки.

Я усмехаюсь, но Ленни, похоже, не замечает – слишком уж погружена в воспоминания.

– Но папочка, видимо, не знал, что Престон игрок и должен кучу денег плохим людям. Полагаю, в первую очередь, я нужна была ему именно для этого…

Я хмурюсь, подлезаю пальцами под блузу и поглаживаю ее живот.

– Что ты имеешь в виду?

Ленни поджимает губы, смотрит несколько мгновений вдаль, словно в никуда, затем изо всех сил жмурится.

– Можно сказать, общественность следила за тем, как я росла и взрослела, но видела все искаженно, словно через искривленную линзу. Думаю, некоторые люди попросту привыкли читать о моей жизни, другим, возможно, импонировало, что девушка из богатой семьи скромная и легкая в общении.

– Разумеется, они не знают тебя так, как знаю я. – Мои ладони поднимаются выше, ложатся на ребра, наслаждаясь той дрожью, которую прикосновения вызывают в ее теле.

Ленни качает головой. Медленно и печально.

– Я не… Я не такая, какой ты увидел меня на вечере. Я никого в жизни не убила.

– Ну, все бывает в первый раз, малышка.

– Я не хотела никого убивать, – настойчиво произносит она. Но я же помню блеск в ее глазах, когда увидел рядом с трупом. Ее переполняли чувства, яркие, воспламеняющие. – Такой меня сделали они.

Я замираю и прищуриваюсь, ожидая объяснений, но Ленни молчит.

– Кто они? – не выдерживаю я.

– Престон. И его друзья, если их можно так назвать. Это случилось одним вечером.

К горлу поднимается тошнота с привкусом желчи, угрожая обжечь слизистую. Раскаленный поток вливается в кровь, окрашивая картину перед глазами в красный цвет.

Я с такой силой сжимаю челюсти, что чувствую, как двигается коронка на одном из коренных зубов.

– Что они с тобой сделали?

– Что сделали? – Ленни кусает губу, затем медленно кладет ладони на мои руки и поднимает выше, позволяя коснуться части груди. Черт, мне это нравится, но еще я понимаю, что цель этого одна – отвлечь меня.

– Ленни, – предупредительным тоном произношу я, когда она заставляет меня коснуться пальцем соска. – Мы не закончили разговор.

– Закончим на этом, – шепчет она, сильнее прижимаясь к моей ладони. Я чувствую себя подонком, но позволяю ей.

Черт возьми, я не могу не позволить этой малышке найти утешение там, где это возможно. Все выглядит так, будто она сама передала мне нити управления куклой-марионеткой и предложила продолжить представление.

За молнией джинсов болезненно пульсирует член от отчаянного желания проникнуть в эту женщину. Молодую, коварную, испорченную, ставшую моим гарантом.

Пешку в жизни каждого мужчины, с которым была рядом. Пусть я и честен с ней, обозначая свои намерения, но это не делает их чище.

И не значит, что я буду использовать ее меньше других.

Однако теперь, когда она ласкает свою грудь моими пальцами, я внезапно понимаю, что плевать на намерения.

Так же как плевать на ее извинения.

Разве их заслуживает мужчина, сделавший гораздо большее из-за меньшей выгоды?

Сдавливаю ногами ее лодыжки, коленями прижимаю ее тело ближе к себе, она взвизгивает, упираясь ладонями мне в плечи. Медленно, дюйм за дюймом я поднимаю ткань блузки, постепенно обнажая ее тело. К тому моменту, когда оголены набухшие темно-розовые соски, я уже исхожу слюной.

– Ладно, – говорю я и дую на один из них. Смотрю, как Ленни замирает, и потом решаю коснуться его кончиком языка. Она задыхается, выгибаясь навстречу мне, и я с удивлением слышу собственный стон. – Закончим на этом.

Кожа Ленни мягкая и невероятно гладкая. Одной рукой держу ее за талию, пальцами другой впиваюсь в бедро. Склоняюсь и касаюсь ее губами, а потом языком, еще и еще, видя, как она дрожит.

Беру грудь в рот так глубоко, как только могу, позволяю ей прижаться ко мне, сесть на колени и тереться вагиной о член. Попутно я размышляю, что остальной рассказ для меня не так и важен. Додумать тут несложно, и я уже принял решение.

Престон Ковингтон не сможет больше остаться с Ленни наедине, потому что долго не проживет.