Рука соскальзывает, когда я склоняюсь к холсту, опираюсь основанием ладони и смотрю, как большая кисточка в моих пальцах упирается в материал, протыкает его и утопает наполовину.

Сажусь на пятки, делаю несколько глубоких вдохов, чтобы унять эмоции.

Им нельзя позволить выйти из-под контроля, тогда управлять желанием почти невозможно.

Вскидываю подбородок и смотрю в сторону острова в другом конце помещения. Джонас стоит, положив планшет на столешницу, и перенастраивает охранную систему.

Он хмурит брови, морщит лоб и выглядит растерянным, но ни разу не отрывается от экрана и не поднимает голову, кажется, ему даже неинтересно происходящее вокруг.

Меня терзает чувство вины, не принесенные извинения давят еще сильнее. В душе я хочу попросить прощения, умолять, но побороть упрямство не могу.

Поступать плохо – стыдно. Потом бывает очень тяжело. По этой причине так много людей намеренно увеличивают размер своих ошибок, вместо того чтобы просто признать их и работать с ними; рыть яму и дальше в податливой земле гораздо проще, чем вылезти из нее и закопать.

В моем детстве папа никогда не признавал свою неправоту, хотя, разумеется, как все, ошибался. Будучи совсем маленькой, я этого не понимала, может, просто не хотела. Ведь папа и мама были моими самыми близкими друзьями, позволить себе увидеть их истинные лица означало обречь себя на одиночество.

Пользу приносило еще и то, что они любили меня больше, уделяли мне больше внимания, когда я соглашалась с ними. Потому я покорно говорила все, что от меня хотели услышать, все, что подтверждало их версию.

Постоянно выдаваемая ложь рано или поздно начинает наносить урон репутации, и ты превращаешься из ребенка в игрушку, из уважаемой личности в недочеловека.

По этой причине папа отказался верить Престону, рассказавшему, что я, по его мнению, сделала.

Назвал лгуньей меня, когда выслушал мою версию, и сразу выдумал собственную, которую и распространили СМИ. Ведь никто не откажется от горячих новостей, верно?

Несколько недель я была главным фаворитом-лузером Апланы. Моя фотография красовалась на всех первых страницах и обложках, на всех сайтах и каналах в интернете, повествующих о жизни знаменитостей. Звездная игрушка, объект для шуток, они смотрели на меня и делали ставки, как низко я паду и смогу ли окончательно потопить клан Примроуз.

Именнопоэтому я сбежала. Уехала с острова, скрылась от постоянного внимания, к большому недовольству папочки.

Для него побег равен признанию вины, хотя в его глазах репутация моя и без этого уже была подмочена.

Ему не нравилось, что в Вермонте он не может контролировать ни меня, ни мои действия любого характера. Вернувшись, я не позволила ему это делать. И в такой ситуации я оказалась, потому что не готова послать свои принципы ко всем чертям, не могу заставить себя произнести два простых слова.

Рывком вытаскиваю кисть и рычу от злости, видя, что дыра в холсте стала больше. Картина непоправимо испорчена, и для меня это становится моментом, когда срабатывает спусковой механизм.

Беру картину за раму, поднимаюсь на ноги и кричу во всю силу легких. Боль вытекает наружу через каждую пору, по коже бежит жар и мурашки. Я поднимаю колено и ломаю о него картину. Деревянный подрамник раскалывается пополам, но холст остается целым, потому я рву его на части, отбрасываю в сторону скобы и куски дерева.

Грудь резко поднимается и опускается, тяжело дыша, оглядываю комнату и вижу, что Джонас все еще невозмутимо смотрит в экран.

Раздражение, смешанное с возмущением, поднимается вверх по спине, щекочет позвонки и подталкивает вперед к кухне. Я следую порыву, подбегаю к острову, хватаю планшет и швыряю в дверь кабинета.

Джонас поджимает губы, подносит к ним сложенные домиком пальцы и переводит взгляд на меня. Я в ярости от того, насколько пусты его глаза, сжимаю край столешницы, чтобы не выхватить из подставки нож и не ударить его.

Сдерживаюсь лишь потому, что не желаю подпитывать его уверенность в том, что я убийца. Самомнение этого человека и без того размером с Техас.

– Стало лучше?

– Нет, – рычу я в ответ и хлопаю ладонями по гранитной столешнице. – Ты не считаешь, что ведешь себя грубо? Твоя холодность – это ужасно.

Он медленно, немного лениво опускает и поднимает веки.

– А не грубо бить камнем по голове?

– Это хуже.

– Ах, хуже? – Он переступает с ноги на ногу и опирается бедром на остров. Вижу, как вздуваются вены на руке у рукава футболки и дергаются грудные мышцы. – Я жду объяснений, куколка.

Почему он так спокоен, черт возьми?Каждое его слово и действие четко выверено – очень полезное качество, особенно учитывая род его деятельности, мне такой никогда не стать с моей импульсивностью.

Внезапно у меня возникает желание заставить его выйти из себя.

– Я просто… – Сцепляю пальцы и сжимаю до нестерпимой боли. – Я не…

– Что не? – Он отталкивается от стойки, направляется ко мне и встает почти вплотную. Приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть в его фиалковые глаза, которые сейчас сверкают от злости, она выплескивается через край и попадает прямо мне в душу. – Не думала, что твои действия будут иметь последствия?

Сглатываю и перемещаю взгляд на его подбородок. Он резким движением поднимает мою голову.

– А чего ты ожидала, куколка? Что я упаду к твоим ногами и награжу тебя?

Жар ударяет мне в голову.

– Нет, это не…

Другая его рука приходит в движение, чувствую, как кончики пальцев касаются моего голого бедра. После инцидента я стала рисовать в одежде, не хочу больше испытывать неловкость в присутствии Джонаса.

– Я готов сделать это. – Пальцы касаются обрезанного края джинсовых шорт, проскальзывают под ткань.

– Что? – спрашиваю я на выдохе, стараясь удержать внимание и на том, что он делает, и на том, что говорит.

– Встать перед тобой на колени и ласкать до тех пор, пока по твоим щекам не потекут слезы, пока ты не станешь умолять меня остановиться, мечтая лишь о том, чтобы голова моя как можно дольше оставалась между твоих ног. Ты похотливая маленькая сучка, ты не хочешь, чтобы я останавливался, не раньше, чем на мой язык попадут капли соков твоего тела.

– Джонас, – произношу я, но таким тихим шепотом, что голоса почти не слышно. Он расстегивает пуговицу. – Я лишь хотела привлечь твое внимание, чтобы ты перестал меня игнорировать.

Тыльная сторона ладони касается лобка, отчего я непроизвольно втягиваю живот. Кончик носа касается моего виска, другая рука взъерошивает волосы – у меня создается такое впечатление, что руки его повсюду, от их прикосновений меня охватывает жар. Что ж, я ведь хотела его внимания.

И теперь, Ленни, ты его получила.

– Если тебя не игнорировать, я не смогу заниматься делами. – Он собирает мои волосы и сжимает кулак, отчего я тихо вскрикиваю. – Я постоянно только и думаю о том, как великолепно ты выглядела с моим членом во рту, и о том, как я бы хотел сделать тебе приятно.

Пальцы его сдвигают резинку трусиков и касаются клитора. Я резко выдыхаю, сжимаю его руку чуть выше плетеного браслета из кожи, который он никогда не снимает.

Взгляд падает на букву «В».

– Что это? – спрашиваю я, стараясь использовать любой повод остановить его.

Джонас морщится и переводит взгляд на украшение.

– Раньше это принадлежало отцу.

Чувствую, как сжимается грудь, перед глазами появляется голова папочки, обритая налысо – врачам пришлось сделать это, чтобы удалить осколки пули. После его возвращения домой мне каждый день приходилось смотреть за завтраком на изуродованный участок черепа, представлять, как его резали хирурги во время операции.

Но даже новый шрам не скрыл выжженную у виска букву В. Она больше, чем эта, на браслете Джонаса, но украшена такими же сплетенными ветками роз с пустотой между ними.

До сего момента мужчина, которого я просила о помощи, был для меня просто посторонним человеком. Я старалась не думать о нем, чтобы добиться своей цели – вырваться из лап папочки, отделаться от собственных кошмаров.

Но ведь этот мужчина опасен. Он зарабатывает на жизнь убивая людей, он чуть не убил папочку.

Возможно, все еще не отказался от цели уничтожить его.

Почему же рядом с ним я чувствую себя… в безопасности?

Достаточно уверенно, чтобы позволить прикасаться к себе, хотя всего несколько месяцев назад мысль о сексуальной близости повергала меня в ужас.

Может, причина в том, что Джонас уже видел меня в худшем состоянии из возможных. В тот вечер, когда мы познакомились, тогда эмоции мои были на пределе, я не могла мыслить разумно, стоя у трупа, забрызганная чужой кровью.

Джонас тогда уничтожил все следы. Дал мне возможность забыть о содеянном и жить дальше, что было бы невозможно, обратись я к папочке. Он бы рассказал об этом всему миру, придумал душещипательную историю, в которой «Примроуз Риэлти» и ее благое отношение было бы особенно отмечено.

Джонас просто тихо и быстро все убрал и удалился, оставив за мной решение, как поступить в дальнейшем.

Без давления.

Без осуждения.

С другой стороны, может, это самый простой вариант, ведь он не знает всей предыстории.

Может, с ним потому легко, что он в курсе, кто я.

Язык мой прилипает к нёбу, когда Джонас берется за пояс моих шорт. Я очень внимательно смотрю в его полуприкрытые веками глаза и вижу похоть, пытаюсь уловить хотя бы следы обиды и нервозность.

Что-то, способное помочь мне легче сдерживать ярость.

– Прости, – шепчу я. Ужасно, что в этой ситуации меня останавливает совсем не ее моральный аспект.

А ведь она вполне предсказуема, я этого сама хотела, когда обратилась к Джонасу несколько недель назад.

Я хотела его.

– Ты никого не убила, – усмехается Джонас и убирает прядь волос с моего лица.

Сердце сдавливает от боли, она отдается в каждой мышце тела печалью. По его тону ясно, что это сделал кто-то другой, впрочем, неуверенность подсказывает, что он не знает кто. Нет ничего ужаснее, чем не знать, кто радикальным образом изменил твою жизнь.

Как всегда знала я.

– Я извиняюсь не за это.