– Ну собственно, вот он…

Ленни оглядывает дом на пляже так, будто видит и то, что не освещает фонарь под крышей крыльца. Тянется и достает ручку чемодана, склоняет голову, изучая территорию вокруг.

Печально, но любоваться здесь нечем. Заброшенный комплекс расположился дальше от береговой линии, есть еще фермерский рынок в миле отсюда, так что мой дом – единственный на сельской однополосной дороге, ведущей в город.

– Как тебе удалось получить дом с видом на море за такой короткий срок? Мне казалось, в это время они все уже забронированы на сезон. – Она проходит по дорожке в горку и останавливается на первой ступени крыльца. – О боже, ты убил владельца?

– С чего ты взяла? Боишься привидений?

– Не боюсь, но считаю, их не стоит тревожить.

Ленни стоит за моей спиной и ждет, когда сканер считает отпечаток моего пальца и откроется дверь. Наконец я распахиваю ее, девушка проходит внутрь, волоча по полу, покрытому керамической плиткой, оба чемодана.

– Тот, кто жил здесь раньше, тоже был параноик или ты установил все эти штуки из-за меня?

Включаю на ходу свет, в голову внезапно приходит мысль о том, насколько этот дом меньше того, который Ленни только что покинула. Поворачиваюсь к ней и отмечаю, положение узких плеч, напряжение мышц лица, пытаюсь таким образом понять, каково ее впечатление о доме.

Мне непонятно желание услышать слова одобрения.

– Много лет назад здесь жила моя мама, – говорю я, провожая ее взглядом.

Ленни проходит через холл в кабинет, затем в кухню. В центре первого этажа лестница с ковровым покрытием, рядом раздвижные стеклянные двери, отсюда можно пройти к пляжу.

– Она получила его в наследство от родителей – иммигрантов из Армении. Встретив отца, переехала к нему, а дом сохранила.

Ленни молча проводит пальцем по черно-белой гранитной столешнице острова кухни.

– Но не волнуйся, – поддаюсь я внезапному порыву объяснить, – она не здесь умерла, ничего такого.

Ленни смотрит на меня и поводит плечом, топик соскальзывает, позволяя увидеть ключицу.

– Хорошо, что это дом без привидений.

Это точно, поскольку мама, скорее всего, жива. Возможно, жива. Но никому не надо это знать.

Беру чемоданы и поднимаюсь наверх в главную спальню. Ленни идет за мной, входит в комнату и вскидывает брови.

– Твоя мама лечилась в психиатрической клинике? – задает она вопрос и проходит к кровати с балдахином.

– Нет, но следовало бы. – Я и так сказал слишком много, надо остановиться.

Ленни кладет руку на один из металлических столбиков, перебирает складки ткани, а я думаю о предложении Алистера уложить ее в постель.

Это кажется невероятно заманчивым особенно сейчас, когда она здесь. Впрочем, эта мысль привлекала меня и раньше. Ленни стоит всего в нескольких дюймах от края матраса, мы совсем одни в доме, я легко могу повалить ее, услышать, как пружины заскрипят под нашим весом. Идея с каждой минутой кажется мне все более привлекательной.

Конечно, такой шаг может все усложнить, но ситуация у нас и так непростая.

Ленни стоит и смотрит на закрытое шторой окно. Я медленно, почти бесшумно подхожу и встаю у нее за спиной.

Поднимаю руку, стараясь не замечать, как она дрожит, едва касаясь тонкой ткани топа, провожу пальцами по линии позвоночника.

– Теперь, когда ты здесь, – произношу я, и низкий тон голоса удивляет, похоже на чревовещание, – я не смогу тебя отпустить.

– О? – Один звук, произнесенный тише, чем шепотом. Мечтаю ощутить языком колебания воздуха, им вызванные. – Значит, я теперь твоя пленница?

Проглотив стон, подаюсь вперед и касаюсь ее ягодиц под шелковыми шортами пижамы. Член за молнией брюк увеличивается, пульсирует с болезненной интенсивностью. Прижимаюсь сильнее, надеясь, что не кончу от одного этого движения.

Нахожу ее затылок, кладу пальцы на ключицу.

– А ты бы хотела ей стать?

Слышу резкий выдох, он будто посылает по всему телу закручивающееся спиралью тепло. Ленни зевает, прикрыв рот рукой, чтобы заглушить сопутствующие звуки. Мне удается вырваться из дурмана соблазна, куда я попал из-за обволакивающего аромата ее духов с нотами ванили и цветов, я даже заставляю себя сделать три больших шага в сторону.

Она поворачивается, смотрит смущенно и хватается за столбик кровати, словно чувствуя необходимость на что-то опереться. Только теперь я замечаю на ее лице усталость, следом в груди появляется новое, непонятное ощущение.

Провожу пальцами по подбородку и едва заметно покачиваюсь с мыска на пятку, размышляя.

– Тебе надо поспать. Утром продолжим экскурсию по дому и окрестностям.

Сначала она решает возразить, но, поразмыслив пару мгновений, соглашается.

Ленни забирается в постель, натягивает одеяло и поворачивается ко мне лицом. Я стою, не понимая, почему не ухожу, внутренний голос кричит и требует этого. Убеждает не влюбляться, не думать о ее красоте и груди, о том, что она дочь человека, который погубил моего отца.

Кто даст мне гарантию, что сцена, свидетелем которой я стал в Примроуз-мэнор, не была разыграна специально для того, чтобы сбить меня с толку? Том решил отомстить мне таким образом, поняв, что законным путем не выйдет.

Ленни очень красива и соблазнительна, но я не смогу с ней спать, если не буду доверять.

Выкидываю предложение Алистера из головы и напоминаю себе об истинных причинах, по которым согласился на ее план. Мне необходимо улучшить свою репутацию, хотя, скорее всего, это больше на руку Алистеру. Налаженные отношения с Примроуз также помогутему сделать политическую карьеру.

Останавливаюсь в дверях и сжимаю ручку.

– Ты хотела его убить, верно? Того, кто поднял на тебя руку?

Ленни поджимает губы и молча смотрит куда-то перед собой, словно не зная, что ответить.

Мне не нужен ответ, мне и так все понятно.

Достаточно увидеть страсть в ее зеленых глазах.

Она откидывает одеяло и показывает лежащую вдоль руки среднего размера кисточку для рисования.

– Я бы не сдалась без боя, – бормочет она совсем тихо, но слова звучат неожиданно четко и разносятся эхом по комнате. Они слетают с ее губ медленно, но прицельно, происходящее вызывает вопрос, сколько же людей стали жертвами этой красотки.

* * *

Две недели проходят достаточно быстро и спокойно, но я так и не понимаю, что делать с этой невестой, не важно, настоящая она или нет.

Мои слова о том, что я не заинтересован в отношениях, были сказаны не в попытке удержать Ленни, это было признание.

Яне хожу на свидания. Никогда не понимал, в чем радость сплетения судеб с чужим, по сути, человеком, особенно на тот временной отрезок, в который укладываются обычные отношения.

Хочется думать, что формирование таких взглядов не связано с неудачным браком родителей, хотя в глубине души я уверен, что источник большинства моих проблем в них.

Учитывая условия нашего соглашения, касающиеся в основном отношений, мне кажется несправедливым держать ее в стенах пляжного бунгало.

Впрочем, она пока не жаловалась. Я же, не желая идти на компромисс с принципами ради ночи в ее постели, старался не навязывать свое общество.

Я точно знаю, если проводить рядом с ней много времени, сдержаться не получится, я наброшусь на нее и сорву всю одежду в миг. Перед сном она надевает крошечные шелковые пижамы с шортиками или сорочки с глубоким вырезом, отчего фантазии мои, и без того развратные, подпитываемые вздохами или ворчанием, разыгрываются еще больше.

В один день я задержался в пабе, потому что пришлось улаживать дела в подвале. Результатом стала дыра на куртке и выдранная из головы прядь волос – придурок сопротивлялся до последней минуты, пока не испустил дух.

С моей стороны было ошибкой не отнестись к нему серьезно, я решил, что для человека вдвое старше меня не потребуется прилагать большую силу.

Ленни сидит перед закрытой дверью кабинета, эту часть дома она превратила в мастерскую.

Все здесь теперь заполнено пузырьками с краской и холстами, некоторые чистые, другие не окончены. Перед электрическим камином два дивана «Кабриоль», на них защитная пленка.

Поскольку Ленни запрещено появляться в Примроуз-мэнор, ее вещи перевезли старшие братья, и я натыкаюсь на них повсюду в доме.

Впрочем, я не против того, чтобы она заняла почти все пространство, особенно учитывая, что я редко здесь бываю, а у нее нет другого жилья.

Но япротив такого внешнего вида: она голая, совершенно без одежды. Под коленями у нее подушечка, а спина и ягодицы отлично мне видны, как и океан за окном, потому что шторы в комнате открыты.

– Черт побери, – непроизвольно произношу я и тактично перевожу взгляд на камин, стараясь не смотреть на висящее над ним зеркало. Краем глаза замечаю движение – голова девушки поворачивается в мою сторону.

– А, это ты?

– И часто ты рисуешь голой?

– Да. Я считаю, что одежда сковывает движения.

Прикусываю щеку и давлю из всех сил, пока во рту не появляется привкус меди.

– Если не хочешь, чтобы я воспринял это как сигнал к действию, оставь этот стиль для тех мест, где меня не будет.

Ленни резко встает, предварительно убрав кисточку в стаканчик рядом с подушкой. С каждым ее шагом напряжение в моем теле нарастает.

Когда она останавливается напротив, я выдыхаю, отчего ноздри расширяются, и стараюсь смотреть ей в лицо, боясь опустить взгляд ниже. От нее исходит такой мощный поток тепла, что я ощущаю его почти сразу, кажется, будто кожу согрело солнце.

– Можешь смотреть, я не против, – говорит она и вскидывает бровь. – Жениху, с которым я живу, следует знать мое тело до мельчайших деталей.

– И кто меня будет спрашивать о них?

Она фыркает.

– Сразу видно, ты никогда не имел дело с папарацци. И дело совсем не в их вопросах, а в изучении твоего характера.

– И что? Ты уже начала изучать? – В горле встает ком, и я старательно его сглатываю.

– В некотором смысле.

Задумавшись, я опустил глаза. Совсем немного, чуть ниже ее подбородка.

Совсем на мгновение, всего на секунду.

В такт дыханию грудь ее поднимается и опускается. Член мой начинает увеличиваться, возбуждение закручивается в теле, словно кто-то распутывает нить, от основания позвоночника.

Даю волю фантазиям и представляю, как устроился бы у нее между бедер и украсил тело, будто краской, каплями своего семени.

Откашливаюсь и поднимаю глаза, замечаю, как трепещут ее ресницы, и стараюсь сохранить это в памяти.

Ленни улыбается, откидывает назад волосы, заплетенные во французскую косу, и возвращается на место.

– И давно ты стала художницей? – Слова вырываются прежде, чем я успеваю понять, интересен ли мне ответ. В глазах Ленни вспыхивает огонек. Нечто позитивное, чего я не замечал ранее. По этой причине я молчу, не решаюсь взять слова обратно.

Она берет кусок угля и возвращается к рисунку.

– Я думаю, чтобы считать себя художницей, надо продать хотя бы несколько работ.

– А ты не продала?

– Нет.

Оглядываю увеличивающееся число работ.

– Почему?

Одно плечо ее дергается, но я не отрываю взгляд от лица. Она совершенно спокойна, словно перенеслась в другой мир, где может остаться наедине с собой, расслабиться и просто творить.

– В детстве родители заставляли меня и братьев заниматься всем подряд. Мама говорила, что важно развивать множество интересов и навыков, когда станем старше, это поможет нам в общении с разными людьми. До переезда на Аплану я занималась, кажется,всем, что только можно придумать: синхронным плаванием, балетом, посещала классы вязания и кулинарии, брала уроки живописи. Братьям повезло больше, их было двое, а я единственная дочка, потому должна была стать особенной.

– Это безумие. – Я непроизвольно морщусь. – Ты ведь была ребенком.

Ленни пожимает плечами.

– Моими лучшими друзьями были мама и папа, приходилось прикладывать немало усилий, чтобы соответствовать их ожиданиям. – Кисточка повисает в воздухе, девушка поворачивается к двери, но смотрит куда-то далеко сквозь время. – После переезда сюда многое усложнилось, мне запрещалось выходить из дома и заниматься многими вещами.

– Запрещалось?

– Родители сразу наняли нам частных учителей и телохранителей. К шестнадцати годам я была совершенно не приспособлена к жизни в социуме.

Она не казалась нелепой или беспомощной, интересно, сколько труда потребовалось, чтобы стать своей в обществе после нескольких лет заточения.

Мои родители, несмотря на все недостатки, подталкивали меня к познаванию всех граней этого прекрасного мира. Даже учась на собственном горьком опыте.

–Так что, – говорит она, – у меня была учительница по математическому анализу, которая также преподавала историю искусств в Пердью. Она тайком приносила мне старые журналы и учебники, давала короткие уроки в перерывах между заданиями по математике.

– А ты уже была не новичок в живописи…

– Да, я начала заниматься снова, и это хобби осталось со мной. – Ленни улыбается, глядя на меня через плечо. – Зарабатывать деньги искусством – это модернистский стиль мышления. Но я не училась у модернистов, потому не считаю, что ценник добавляет работе значительность. По моему мнению, важно мастерство и страсть. Это то, что остается после того, как уходит человек.

Я молча наблюдаю, как она погружается в работу, размазывает линии большим пальцем, делая замысловатыми.

– Некоторые из моих любимых художников умерли в нищете. Ван Гог, Ева Гессе, Жерико, – продолжает она после паузы. – Если они не стремились продавать свои работы при жизни, почему должна я?

– Разве ты не хотела бы сделать страстное увлечение своим источником дохода?

Ленни поднимает глаза и щурится.

– А у тебя есть хобби, Джонас?

Вопрос повергает меня в замешательство.

– Хм… резьба по дереву. – И пивоварение, хотя я давно этим не занимался.

Илиубийства?

– Ты планируешь стать плотником?

– Нет, но…

– Тогда ты понимаешь, что я имею в виду. То, к чему ты тяготеешь, необязательно должно стать профессией.

Поджимаю губы и отмечаю про себя, что она, скорее всего, права. Любимое занятие необязательно должно стать делом всей жизни, но она становится намного проще, если так получается.