Мама ходит по комнате и каждый раз, когда она разворачивается, я сильнее сжимаю сцепленные руки, стараясь не обращать внимания на урчание в животе. Дело вовсе не в голоде, организм испытывает дискомфорт иного рода.

К тому моменту, как из кабинета папочки выходит Престон, пальцы уже синеют у костяшек. Я спешно растираю кисти и встаю.

– Элен. – Слышится изнутри голос папочки, но я остаюсь на месте и стараюсь не смотреть на бывшего парня, который встал, будто вкопанный, у порога.

Я жду.

Жду, сама не понимая чего. Может, надеюсь, что Джонас будет меня сопровождать, хотя о нем все будто забыли, оправившись от шока в связи с его появлением.

Я смотрю, кажется, не моргая, на часы, принадлежавшие еще деду, а теперь украшающие кабинет. Наконец, Престон не выдерживает, разворачивается и скрывается в коридоре. Я испытываю чувство удовлетворения, глядя ему вслед, оттого что чуть выше фиолетового опухшего уха появился пластырь.

Шаги разносятся эхом и становятся все тише, мама подходит и сжимает мою руку выше локтя. С головы спадает одна из розовых бигуди, но она сосредоточена на мне и не обращает на это внимания.

– Все будет хорошо, милая.

Я ей не верю, но, с другой стороны, я изначально знала, что за содеянное придется расплачиваться. Этим план и привлекал.

– Мы бессильны, когда любим, – продолжает мама и заправляет прядь волос мне за ухо. Я едва не поддаюсь, увидев сочувственную улыбку на ее лице; правда рвется наружу, очень похожая на рвотные позывы, но я сдерживаюсь, потому что мама не умеет хранить тайны.

Возможно, именно поэтому она не знает, что произошло между Престоном и папой.

Когда-то давно мне казалось, ей тоже захочется быть частью случившегося. В ту ночь, обнаружив в кухне раненного папочку, я побежала к ней, чтобы рассказать и найти защиту. Однако вместо этого пришлось самой выслушивать ее жалобы, когда его увезли в больницу.

Все выглядело так, будто покушение на папочку – нечто неизбежное, а мама расстроена, что ей пришлось стать тому свидетелем, ведь теперь нельзя сделать вид, что ничего не случилось.

Я и сейчас не уверена, что папочка мог каким-то образом избежать ранения, но время, когда у меня был шанс получить ответы, уже прошло.

К тому же гораздо легче наслаждаться жизнью, когда твоя голова спрятана в песок.

–Элен, я жду.

Мама легонько подталкивает меня, и я решаюсь войти в кабинет. Черт, как жаль, что в руке у меня нет бейгла или чего-то сладенького, что отвлекло бы от скручивающейся в животе тревоги.

Он сидит в одном из огромных кресел у стола на фоне выстроившихся вдоль стены книжных шкафов. Они лишь собирают пыль и относятся к тем вещам в доме, которыми никто не пользуется.

Единственное отличие от прочих в том, что прислуге сюда вход запрещен.

Папочка жестом предлагает мне сесть напротив.

Сам же закидывает ногу на ногу и делает глоток из хрустального стакана, который я подарила ему на День отца, когда мы еще жили в Саванне; с одной стороны стекло пронзает пуля, на другой выгравированы имена близнецов и мое.

Папа вращает стакан, перемешивая темную жидкость, и внимательно смотрит на меня, отмечая детали. Щеки мои загораются, тревога нарастает с каждой секундой, отмеряемой старинными часами.

Появляется мама и традиционно занимает место за мужем. Она ободряюще мне улыбается и принимается массировать ему плечи.

Папочка, наконец, начинает говорить, и первая фраза ударяет меня, словно хлыстом.

– Ты решила меня убить, Элен?

Я сглатываю и кладу руки на колени. Опять слышу урчание в животе. Уже почти пять утра, скоро люди проснуться и будут завтракать. Бог мой, с каким удовольствием я бы сейчас съела пару пончиков с джемом.

Или омлет. На променаде вдоль пляжа есть ресторан, где его подают с жареным зеленым луком и сметаной, и порции у них всегда огромные, так что, как бы ни был голоден, все никогда не съешь.

Сейчас было бы очень кстати. Все лучше, чем сидеть здесь.

– …даже, черт возьми, не слушает.

Папочка стряхивает руки мамы, подается вперед и щелкает пальцами прямо перед моим лицом. Жест возвращает меня в реальность, и я слышу, как он недовольно фыркает.

– Я слушаю, – отвечаю, расправив плечи. – Не все в этом мире связано с тобой, папочка, у меня есть своя, личная, жизнь.

– Личная жизнь. – Он усмехается и опускает стакан на низкий столик между нами. – Ты же ни с кем не встречаешься. По крайней мере, не встречалась с той поры, как после Вермонта приняла решение расстаться с Престоном.

– И я не хочу встречаться с Престоном.

– Что ж, это плохо, чертовски плохо. – Он с силой бьет кулаком по подлокотнику кресла, мама подпрыгивает и отдергивает руки. – Ты Примроуз, Элен, и будешь делать то, что я велю.

– Томас, – с мягким укором произносит мама. Таким тоном пытаются успокоить нервную лошадь. – Она взрослая, мы не должны контролировать все в ее жизни.

– О, я тебя умоляю, дорогая. Взрослая, которая ни за что никогда не платила и ни дня не работала. У нее даже нет и не было настоящих подруг. Сидит целыми днями в комнате, рисует и набивает рот, думая, что люди не видят, как вес ее то растет, то падает, на каждом снимке в прессе она разная.

Он замолкает, чтобы убедиться, попал ли удар в цель. Ох, я ненавижу, когда звуки каждого слова будто вонзаются в кожу.

Встаю на ноги и откашливаюсь.

– Если это все, что ты хотел сказать, я, пожалуй, пойду.

Папочка подскакивает с кресла и сжимает мою руку. Сильно и уверенно, как и тогда, несколько месяцев назад, заставляя вспомнить проклятую ночь. Сердце сжимается при виде его красного от злости лица.

Обстоятельства сейчас совсем иные, но чувства это вызывает такие же неприятные.

– Я добьюсь, чтобы его снова арестовали, – произносит папа, когда мне удается вырваться. Он идет за мной по пятам к дверям кабинета, спиной чувствую каждый взмах рукой в попытке меня удержать.

– Бога ради, Томас. – Мама идет рядом, словно боится оставить нас наедине.

Вполне разумно.

Дверь я распахиваю как раз в тот момент, когда папочка хватает меня за волосы и тянет назад. Успеваю увидеть Джонаса – он стоит в расслабленной позе, прислонившись к одной из колонн в холле. Замечаю, каким острым становится его взгляд, когда он оценивает, как папа пытается меня удержать. Челюсти его сжимаются, желваки дергаются, словно повторяя ритм биения сердца.

– Если уйдешь прямо сейчас, – говорит папочка прямо мне в ухо, – я лишу тебя всего. Выплат, наследства и всех связей с семьей. Ты потеряешь все, что могла бы иметь, как Примроуз, если выйдешь из дома с этим преступником.

«А сам ты кто?» – вспыхивает у меня в голове.

– Смотрю, ты по-прежнему удерживаешь людей рядом угрозами. – Джонас качает головой и подходит на шаг ближе. – Приятно, что ты не меняешься, Том.

Папа даже не смотрит на него, он ждет моего ответа.

Чувствую в душе колебание и на мгновение склоняюсь к принятию его условий. Он ведь прав в том, что у меня нет настоящего жизненного опыта, хоть и по его вине. Лучший способ удержать человека под полным контролем – сделать так, чтобы он был во всем от тебя зависим.

Было время, когда я даже не думала противиться. Если бы вы спросили одиннадцатилетнюю девочку, склонившуюся в кухне над умирающим отцом, возможно ли, что ей будет противно одно его присутствие, она бы рассмеялась вам в лицо.

Впрочем, та девочка совсем его не знала, не представляла, на что он способен.

И мой долг перед ней – не позволить ему одержать верх.

Я не отвечаю папочке, и он с рыком отталкивает меня. Я лечу в сторону, готовая упасть, но вместо одной ожидаемой твердой поверхности, наталкиваюсь на другую, теплее камня, но в некотором смысле тоже холодную.

– Мы закончили, – объявляет папа. В каждом слове столько отвращения, что я чувствую себя перед ним крошечной, не больше десяти футов ростом, но мне удается подавить неприятные ощущения, и я отстраняюсь от Джонаса.

– Вовсе нет, – говорит он, – мы только начали. – Джонас успокаивающе проводит по моей спине, по голове, проверяя, все ли в порядке. Меня охватывает дрожь, она усиливается с каждым его прикосновением.

Воспоминание о нашем поцелуе проникло в мое подсознание, оно всплывает бесконтрольно, словно живет своей жизнью. Сейчас бы я с удовольствием его повторила в реальности, хотя бы для того, чтобы отблагодарить Джонаса за своевременное появление.

Мама пытается установить контакт между нами, но папочка захлопывает дверь прямо перед нашими лицами. Последнее, что я вижу, – страдание на ее лице. И вот я больше не часть этого дома и семьи.

Складываю руки перед собой и натягиваю улыбку.

– Что ж, теперь можно с уверенностью сказать, что мне не надо делать над собой усилие и посещать семейные праздники. Надеюсь, твои родители более гостеприимны.

– Мои родители умерли.

Я киваю и тянусь к ручке чемодана, который совсем недавно уронил Престон. Сожалею, что я убедила Кэша остаться в Бостоне, но одновременно радуюсь, что все закончилось.

Все прошло гораздо лучше, чем я ожидала.

Решив, что Джонас оставил машину у ворот, выхожу на дорогу и направляюсь к ним. Слышу за спиной хруст гравия под подошвами его ботинок, он догоняет меня и берется за ручку одного чемодана.

– Совсем не обязательно, – говорю я.

Он даже не смотрит в мою строну.

– Что же я за жених, который не поможет с багажом.

Щеки мои вспыхивают, во рту появляется сухость.

– Да, кстати, об этом…

Черный «Рендж-Ровер» стоит прямо у будки охраны, я ищу глазами в окне Мэтти. Папа нанял его около года назад, когда предыдущий работник вышел на пенсию.

Замедляю шаг, не отводя взгляд от стекла. Джонас обходит меня, подходит к машине и запихивает чемодан в багажник.

– В чем дело? – спрашивает он негромко.

Не могу отвести взгляд от красных, как жгучий перец, полос на стекле, внутренности скручиваются в тугой узел. За кирпичной стеной здания охраны никто не подает признаков жизни, я делаю еще небольшой шаг, тревога и страх вспыхивают и поднимаются вверх от основания позвоночника.

Хлопает дверца багажника, я подпрыгиваю от неожиданности и в следующую секунду чувствую за спиной присутствие человека. Ужас сковывает тело, когда я вижу голову Мэтти в углу на полу.

Джонас тяжело дышит, вырывающееся из его груди дыхание шевелит мои волосы.

Я сглатываю, стараюсь успокоиться – не хочу, чтобы он видел меня испуганной.

Грудь сдавливает, и я замираю. Чувствую, как рука убирает волосы с моего плеча, губы почти касаются ушной раковины.

– Что ты сделал? – шепчу я, боясь позволить себе большее.

– Никто не запретит мне видеть тебя, когда захочу, – отвечает Джонас. Жаркие слова, спутанные с влажным дыханием, вызывают мурашки.

Но все же, даже когда ужас овладевает всем телом, будто вирус, разносящийся по венам, нечто необъяснимое удерживает меня от того, чтобы бежать без оглядки и не увязнуть сильнее в этой афере.

И это нечто –возбуждение.