Лиландтон, декабрь 1990 года

Гэвин

Линн лежала на животе, и ее тонкие ножки, согнутые в коленях и закинутые вверх, покачивались в такт мелодии, которую она напевала себе под нос. Кажется, это была Iʼm Your Baby Tonight.

Я до нее дотронуться боялся. Только стоял и смотрел. Как дурак стоял, с двумя сэндвичами на тарелке, у входа в комнату. Зеленые полосатые обои, которые я раньше не замечал, теперь казались многообещающей лужайкой перед домом, на которой устроилась девочка с именем на букву «Л». Этот оттенок зеленого сочинил не я. Не я.

Линн любила бывать у меня. Чувствовала себя как дома. А может, лучше, чем дома. Не знаю почему. В «Хейзер Хевен» все с нее пылинки сдували. А она прибегала ко мне по любому поводу и просила сэндвич. Потом я всегда массировал ей ступни. Только это и мог.

Присев рядом, я поставил перед ней перекус. Она вскочила, подобрала под себя ноги и, приподняв пальчиком верхний кусок хлеба, проверила, что там внутри: «А, буженина и сыр». Принялась жевать. Крошки летели в разные стороны. В школьной столовой с подносом на вытянутых руках она важная прилежница. А тут…

Когда я видел ее в репетиционном зале или у дома на качелях, украшенных цветами, Линн казалась птенчиком, который прыгает по краю гнезда. Взъерошенная и любопытная, она норовила сорваться вниз. Встанет ли на крыло? Упадет ли наземь? Но когда мы оказывались вдвоем, она менялась.

Меня пугало и завораживало это превращение. Как описать, что случалось с Линн наедине? Я и слов-то не подберу, хотя у меня словарный запас больше всего штата Вермонт. Но что́ Вермонт – вы видели когда-нибудь Гранд-Каньон? От него голову кружит и дух захватывает. А при этом он просто есть. Гипнотизирует одним фактом своего существа. Так вот и с Линн Палмер. Когда рядом никого. А там, за дверью, у всех на виду, она птенчик на краю гнезда. Не Каньон. Нет.

– Хочешь меня? – спросила она как о чем-то обыденном. И зеленая комната с полосатыми обоями накренилась, поплыла, словно я на палубе корабля в качку. Словно у меня морская болезнь на ровном месте.

– Не понял, – ответил мой рот быстрее, чем хотелось бы.

– Надоело, что ты только смотришь. – Она распустила волосы. Рассыпала их по плечам и начала стягивать водолазку, так что ее маленький носик расплющился под натяжением ворота.

Я улыбнулся. Сущий поросячий пятачок размером с цент.

– Не думаю, что посмею, – ответил я.

Кажется, мой рот жил отдельной жизнью. Лепил отказы, как студент колледжа, которого зовут на вечеринку в ночь перед экзаменом.

Я всегда спал с девушками постарше. Делайла Смит – та, что давала всем в трейлере своего папаши. Гарриет из летнего лагеря, вожатая с полными веснушчатыми руками и влажным холодным ртом. Миссис Перкинс из магазина мягкой мебели, студенистая, как водный матрас. Кимберли, бывшая девушка старшего брата, трахнувшая меня ему в отместку. Все они сами раздевались. Но я чувствовал себя иначе. Не как сейчас. Я не думал, что порчу их жизнь. И в голову такое не приходило.

Линн встала на кровати в полный рост, а я глядел на нее, задрав к потолку голову. Трикотажный лифчик на маленьких грудках. Школьная юбка серого цвета. Форма в «Эйвери Холл» потрясающе уродливая, словно сделанная из толстого мохнатого картона. На нежной полупрозрачной коже с голубыми венками она смотрелась как то, чего там не должно быть. Поэтому-то я хотел, чтобы Линн сняла ее. А не то, что вы подумали.

Линн плавно задвигала бедрами, прикрыв глаза:

– С тех пор как я тебя увидела, я потеряла голову. – Она не пела, но и не говорила. Что-то среднее. – Хотя я не верю в любовь с первого взгляда. Но в тебе есть магия, которую я не могу объяснить. – Движения ее стали отрывистыми, а голос совсем грудным. Постель подо мной ходуном ходила. Она топталась на ней, как кошка, что с тарахтящим «мур» погружает пушистые лапки во что-то мягкое. – В тебе есть то, что заставляет меня чувствовать.

– Это же слова песни Iʼm Your Baby Tonight? Кто это – Мэрайя Кэри или Уитни Хьюстон? Теперь она отовсюду звучит, – говорил мой рот, чтобы что-то говорить.

А зеленые полосатые обои, став соснами, покачивали верхушками, смыкались где-то очень высоко, оставляя потолку неба маленькую, размером с игольное ушко, щель. Мой угол зрения сузился до крошечного диапазона. До одного-единственного-существа.

– Как только ты дотронулся до меня, я чуть не умерла. – Линн тяжело дышала. – Такого со мной еще не было, ты – мой первый раз, и я ощущаю себя ангелом, научившимся летать. В тебе есть то, что заставляет меня чувствовать.

Она остановилась. Уставилась на меня сверху вниз синими глазами. Гранд-Каньон. В животе переворачивалось и замирало. Гранд-Каньон.

– Линн, зачем ты? Твои братья меня уничтожат. Почему ты говоришь со мной словами песни? Скажи что-то от себя. Я не понимаю.

Я поправил очки. Всегда так делаю, когда нервничаю.

Она постояла секунд пять, обдумывая сказанное, и снова закрутила бедрами. Неумело, как ребенок. Полосы на обоях стали золотистыми трубочками органа. Длинными и звенящими. Я это понял по гулу в ушах. Зеленый гул. Этот зеленый сочинил не я.

– Все, что я делаю, это ради тебя, малыш. И это чистая правда. Я окончательно в тебя влюбилась. Что я могу поделать, малыш? Кроме как быть рядом. – Она завела руку за спину и щелкнула застежкой бюстгальтера: бдымс. – В тебе есть то, что заставляет меня чувствовать.

Я не выдержал. Притянул ее к себе за ногу и отшвырнул ту дрянную юбку в сторону.

В голове пульсировали слова, что она повторяла. Из той песни Iʼm Your Baby Tonight.

После всего. После того раза она пропала. Нет, не в прямом смысле. Мы виделись в школе и на репетициях, но Линн перестала со мной разговаривать. Даже смотреть на меня.

Дни выдались холодными. Зима в Лиландтоне переменчивая. То солнце шпарит и хоть без куртки ходи, то хочется закутаться в медвежью шкуру.

Я решил подождать Линн после уроков. Простоял у школы час и замерз, как житель Аляски. Она вышла с парой приятельниц и, когда увидела меня, сдвинула брови. Хотела мимо пройти, будто я пустое место.

Я схватил ее за рукав:

– Линн, разговор есть, – сказал я.

Зуб у меня на зуб не попадал и челюсть постукивала. Не знаю, может, не от холода, а от волнения. Кто разберет.

– А… Гэвин, привет. Я сейчас очень занята, – ответил она, будто только меня увидела. Обыкновенно теплые фиалковые глаза смотрели на меня с холодком.

– Чем? Чем ты занята, Линн? Что происходит? Зачем ты так? – Челюсть моя стучала уже вполне заметно. Эдакий Щелкунчик, только орех в рот сунь. Вдребезги разлетится.

– Гэвин, ты разве не знаешь?

– Что? Что не знаю? – Я почти кричал.

Мой рот почти кричал, а внутри все замерло. Когда кто-то говорит «Ты разве не знаешь?», это звучит как «Астероид летит прямо на землю», или «Гэвин, детка, мы с папой решили развестись», или «Парень, у тебя воняет изо рта». Не знаю, что хуже.

– Розамунд, – сказала Линн, но я не представлял, о чем речь. – Розамунд Флетчер стало плохо в школьной столовой пару дней назад. Все только об этом и говорят. Разве ты не слышал? – Линн выглядела встревоженной.

– Нет. – Я пропустил все новости, так был занят собой. Я поправил очки на носу. – Что с ней произошло?

– Ее рвало. Очень сильно. Сначала все подумали, это из-за анорексии. Что у нее теперь пища не усваивается, потому что она худела для роли. Комплексовала из-за того, что грудь у нее слишком большая, ну и… Это все Тед с его высказываниями. – Линн покачала головой. – Но сегодня нам сказали, что вроде бы это не анорексия. Наверное, ротавирус. Потому что у нее начался сильный кашель.

Я не слушал, что говорила Линн, только тон голоса. Просто был рад наконец разговаривать.

– Мы с девочками хотим купить ей фруктов и… не знаю, что в таких случаях можно. Но мы собираемся ее навестить. Хочешь с нами? – сказала она теплее, чем все то, что звучало прежде.

Я посветлел. Даже если она позвала из вежливости. Смотрел на ее висок с венкой, которая тревожно билась. А перед глазами маячила та же венка, бледно-голубая, совсем близко, у самых моих губ. И то, как я целовал ее, чтобы успокоить, пока Линн металась головой по подушке. В тот день.

– Не опасно навещать Розамунд, если у нее ротавирус? Он вроде быстро передается от одного к другому, как кегля в эстафете, – спросил я.

– Боишься? Мы тогда одни пойдем, – отрезала Линн. Не оценила мою о ней заботу.

– Нет-нет. Я хочу с вами, – поправился я.

Подруги ждали Линн и недовольно переминались с ноги на ногу у чугунных ворот «Эйвери Холл», под залепухой герба в вензелях. Всегда смешила эта композиция в виде пафосной конницы с цифрами года основания в окружении ангелочков, цветов и лавровых венков.

Мы поравнялись и зашагали вчетвером. Я, Линн, говорливая Сара Диккенс и Трейси Элроди, девочка, щеками похожая на Уинстона Черчилля. Дорога до центра, где располагался дом Флетчеров, составляла минут двадцать, но мы собирались заскочить в магазинчик миссис Дрейк, у которой в любое время года можно найти свежие фрукты и иногда выпечку.

Пока мы топали, я норовил взять Линн за руку, но она ее отдергивала. Не знаю, специально или случайно, словно не замечая моих потуг.

Маршрут пролегал мимо «Хейзер Хевен». В Лиландтоне, кажется, все маршруты пролегают мимо этого здоровенного домища, похожего на наркоманский трип архитектора-экзистенциалиста. В плохом смысле слова. В общем-то, выдержанный в викторианском стиле, с белыми колоннами на террасе, подпирающими громоздкий второй этаж, он распадался на два лаконичных крыла, с отчего-то втиснутыми в фасад эркерами и балкончиками, утыканными частоколом балясин. Этот дом походил на семейство Палмер. Была в нем какая-то обаятельная странность.

Линн ускорила шаг и, кажется, совсем не глядела в сторону «Хейзер Хевен». Вереск у дома сильно высох. Поле имело равномерный, хоть и пожухлый, цвет. Недавно сошел снег, и все цветки были чуть примяты к земле. А небо над холмом тревожно хмурилось и казалось монохромной палитрой художника, отвергающего цвет.

– У вас красивый вереск. Сейчас конец декабря, а он все еще лиловый, – сказал я. – Просто удивительно, что именно у вас он растет таким плотным, густым облаком. В других местах Лиландтона тот торчит клочками. Вполне себе беспорядочно.

– Это все Скотти, Скотти Трэвис приходит к нам и занимается лужайкой у дома. Он во многих домах подрабатывает. Следит за растительностью, – ответила Линн, спрятав лицо в воротник. Она упорно не глядела в сторону дома и занимала руки, чтобы я не мог за них ухватиться.

– Скотти, да, слышал. Что он делает? Выдергивает сорняки?

– Нет, – Линн слегка улыбнулась, – опрыскивает каким-то гербицидом, отчего сорняки дохнут, а вереск растет во всей красе. Раньше мама это делала. Не доверяла садовникам. Это она придумала называть наш дом «Вересковыми Небесами».

– Я помню твою маму, – влезла в разговор говорливая Сара Диккенс, до сего момента не участвующая в беседе. – Странно, что такая улыбчивая женщина, как Джой Палмер, покончила с собой. Мои родители всегда так и говорят. Мол, странно это. Не поколачивал ли жену Чейз Палмер, случаем? – Сара пожала плечами и вопросительно уставилась на Линн.

Такта этой Диккенс не занимать.

Линн не ответила и прибавила шаг. Трейси зыркнула на сболтнувшую лишнего подругу и покрутила у виска с такой силой, что ее объемные щеки ходуном заходили.

Сара в ответ изобразила безмолвное: «Что?»

Так мы и продолжили путь. Линн сторонилась меня и Сары. Сара – всех троих. Трейси догнала Линн и принялась разряжать обстановку.

В магазинчике миссис Дрейк мы взяли одеревеневших мандаринов с присохшими к плоду шкурками. О такие все ногти обдерешь, пока почистишь. Связку бананов, ничего себе, и кекс с цукатами, который если и появлялся на прилавке Fruit Drake, то быстро заканчивался. В Лиландтоне все страсть как любят пить чай с выпечкой. Это своего рода вид спорта лиландтонцев. Чуть что случись, одни соседи идут к другим с плюшками, пончиками и печеньями. Испокон веку тут считалось, что умаслить хорошим пирогом с кленовым сиропом можно хоть самого черта.

– А вы, наверное, одноклассники Розамунд Флетчер? – спросила миссис Дрейк, поглядывая на серую форму «Эйвери Холл», торчащую из-под наших распахнутых курток. – Всей гурьбой собрались? На матери нашей бедняжки Роззи лица нет. Говорит, дочь так рвало, а теперь кашель, да такой силы. Видит бог, девочка легкие выкашляет, если так и дальше пойдет. – Миссис Дрейк делано перекрестилась.

Мы не понимали, что ответить. И потом все знают, как любит миссис Дрейк преувеличивать.

– Ну, чего молчите? К Флетчерам идете или как? Одноклассники ее? – добавила она уже строго, чем вывела нас из оцепенения.

– Нет, мы младше, – вежливо ответила Линн.

– Я не младше. Учусь в параллельном, – ответил я.

– Так ты учишься с Дэймоном Уайтом? – просияла миссис Дрейк улыбкой той дамочки, что угощала в лесной чаще сладостями Гензеля и Гретель. Магазин ее, если подумать, тоже ничем не уступал пряничному домику. Столько декора на один квадратный метр – надо постараться.

– Да, – кивнул я, – с Дэймоном.

– Дэймон – хороший мальчик. Он заходил сегодня утром. Тоже взял для Розамунд кекса, как и вы. Мой кекс, стоит ему появиться, тут же расхватывают. Но печь больше я не могу. Просто не успеваю. – Она с досадой пожала плечами, перевязывая ароматный кирпичик джутовым шнуром с нанизанными на него сушеными кусочками лимона и звездочками кардамона. – Это для красоты. Я всем так украшаю. Но только перед Рождеством!

Это была неправда. В другие дни она тоже нахлобучивает на свои кексы всевозможную мишуру. Будто без украшательства весь Лиландтон в одночасье узнает, что кексы миссис Дрейк не такие уж вкусные.

– И что Дэймон? – спросил я.

– А что Дэймон? – удивленно вскинула владелица магазина крохотные бровки, как у пупса Cabbage Patch Kids. Ее приторно-сладкое выражение также напоминало куклу в рыжих кудрях из пряжи.

– Почему вы про него сказали?

– Да просто так. – Она хихикнула. – Просто Дэймон из тех молодых людей, о которых хочется говорить, даже когда говорить-то особо нечего. Культурный, внимательный. Прелесть, а не пацан.

Я поежился. Всеобщее помешательство на Дэймоне Уайте порядком нервировало. Сара и Трейси стали подталкивать друг друга под локотки и давить улыбку, как услышали его имя. Только Линн никак не среагировала на излияния миссис Дрейк. Меня радовало, что ее не задевала эта волна очарования Дэймоном.

Перед выходом из «лавки чудес» я еще раз подошел к Линн и попробовал взять за руку. Она отдала мне пакет с гостинцами и сделала вид, что не поняла, чего я хочу.

Дом Флетчеров был милым, с характерным для жилых построек в наших местах уютным, как бы приглашающим крыльцом. Выхолощенным «что люди скажут» двориком. Цветастыми занавесками и контрастными синими наличниками на белой двери, с такими же ставнями. Теперь дом казался унылым. Будто на него накинули серую шаль или выставили перед ним мутное стекло. Если дома могут передавать настроение владельцев, то этот дом качало от боли. Фундамент ему выкручивало, а стены и потолок трещали, как, бывает, трещит иссохшая древесина.

У входа стояли Дэймон Уайт и Скотти Трэвис. Опустив головы, они что-то крутили в руках.

Мы подошли ближе. Парни встретили нас безмолвно.

– Привет, – сказал я первым.

Дэймон кивнул. Скотти и того не сделал. Он немного дегенерат. В смысле диагноза, а не ради грубого словечка. Он тихонько почавкивал, словно перебирал за щеками размякшую жевательную резинку.

– Привет, Скотти, – повторил я, обращаясь к нему.

У сына моей тетки Рейчел отставание в развитии, так что я знаю, как общаться с такими парнями. Надо набраться терпения. Но желательно обязательно уж общаться, и общаться по-доброму. Им и так несладко. Дэймон, похоже, считал так же и никому не давал шпынять Скотти. Часто таскался с ним. И не позволял в своем присутствии называть его дегенератом. «Нормальный он, – говорил Дэймон. – Скотти отличается от всех, и только».

– Гэвин, привет, – ответил мне Скотти и улыбнулся.

Он не здоровался первым, потому что привык быть невидимкой. А услышав приветствие, расплылся, как королева красоты штата, самопровозглашенная правительница несуществующей страны автозагара и накладных ресниц, которой водрузили на голову несоразмерную корону.

Линн тоже поздоровалась со Скотти и по-свойски похлопала его плечу. Они дружили. Сколько раз я видел их вместе на террасе «Хейзер Хевен». Оно и понятно. Его-то братья к Линн подпускать не боялись. Сара и Трейси ограничились приветственными кивками. Скотти Трэвиса они игнорировали, как и многие, а Дэймона стеснялись. Потому теперь улыбались и глядели на предмет местного обожания как на нарядную витрину галантереи.

Я спросил:

– Как Розамунд? Почему вы снаружи?

Дэймон натянул кривую улыбку одной стороной рта. Если б закрыть ту часть, что не улыбалась, можно было бы решить, что он и правда не так уж напуган. Но стоило закрыть улыбающуюся часть, то каждый бы заметил маску скорби, приправленную ужасом.

Я посмотрел на то, что они со Скотти теребили в руках. Это был кекс с цукатами миссис Дрейк. Разломанный пополам. Дэймон заметил, на что я смотрю.

– Принес Розамунд гостинец, но она не может ничего есть. Миссис Флетчер вынесла его минут двадцать назад. Сказала, что нам лучше идти домой. Что Роззи сегодня никого больше не примет. Но мы не уходим. Скотти недавно пришел. Я с утра тут. Был у нее. Мы так хорошо сидели, разговаривали… – Глаза у Дэймона стали водянистыми. Девочки таращились на него, как восторженные американки, что следили за дебатами Джона Кеннеди в 1960-м через черно-белые экраны своих «RCA 21». – Даже не знаю, ей стало лучше. Мы немного болтали. Хотя она, конечно, совсем серая. Но это ничего. Она все лицо прикрывала, не хотела, чтобы я на нее смотрел. Я ее успокаивал, что она красавица. А потом…

Дэймон замолчал.

– Что потом, Дэймон? – спросил я.

– Потом она зашлась кашлем, и знаете, она ведь кровью кашляет. – Дэймон вытер глаза и резкими шагами пошел в сторону, слегка покачиваясь. Скотти щенком бросился за ним.

Шторки на окнах с сине-белыми цветами зашевелились, Миссис Флетчер глянула на улицу и через минуту вышла к нам. Она с трудом передвигала крупные, как столбы, ноги, воткнутые в широкие бедра.

– Спасибо, что пришли, ребята, – сказала она.

Лицо ее было точно с картины Модильяни. Близко посаженные ярко-васильковые глаза, до того малюсенькие, что белков не видно. Длинный вздернутый нос и бабетта на темечке, предательски выпускающая пряди из-под чудо-аксессуара Sophist-o-Twist. Эту перехваленную плюшевую заколку, с продолговатой щелью посередке, в одно время приобрели все жительницы Лиландтона, у кого был подключен кабельный канал с магазином на диване.

– Роззи нездоровится, я ей передам, что вы приходили, – сказала женщина.

– У Розамунд был врач, миссис Флетчер? – спросила Сара Диккенс так деловито, будто имела на это право.

Мать Розамунд дернулась. Ее длинный нос собрался, как на кулиску, к переносице и снова вытянулся, будто скользнул маслом по сковороде.

– На все воля Божья. Мы с приходом молимся о ее здравии денно и нощно. Пастор, отец Гедеон, сказал, что молитвы наши услышаны и скоро Роззи пойдет на поправку. И оказался прав. – Она воздела руки к небу. – Хвала Господу! Сегодня дочку уже не тошнит. Только кашель.

– Она же кашляет кровью, миссис Флетчер. Что сказал врач? – спросил я настойчиво, и мне тут же стало неудобно за свой тон.

– Э-э, в прямом смысле слова врача не было. Роззи осмотрел пастор. Мы помолились. Розамунд сама не хочет врача, – добавила миссис Флетчер нервно. – Как только я завожу об этом речь, она отвечает, что ничего не нужно. Что через два дня у нее репетиция и к этому времени ей надо встать на ноги. А врач точно отправит ее в больницу на неделю. Вот такая она у меня ответственная. Такая хорошая девочка. – Женщина хлюпнула носом.

– Но, миссис Флетчер, – попытался еще раз я. Мне хотелось быть перед Линн героем. Таким правдоискателем.

– Я очень устала, дети, – отрезала миссис Флетчер. – Прошу вас, идите по домам, чтобы родители не волновались.

Переваливаясь на отекших ногах, женщина вошла в дом. Дверь за ней шумно закрылась, а мы, стоящие там, на улице, переглянулись между собой.

– Мои родители все время говорят, что миссис Флетчер помешана на своем приходе и этому отцу Барри Гедеону денежки носит. Как и многие другие лиландтонские вдовы. Этот лысый хрен нашел подход к старым гусыням, – выдала Сара со знанием дела.

– Твои родители что-то слишком много говорят, может, и у тебя потому язык как помело? – взорвалась Трейси, видно, уставшая урезонивать подругу. – И что теперь делать со всеми этими мандаринами?

– Свиньям своей матушки отдай, – прыснула Сара.

– Да иди ты.

Подруги перекинулись еще парочкой колкостей и, не прощаясь с нами, двинули в сторону автобусной станции, пикируясь друг с другом.

Мы с Линн остались у дома с синими ставнями. Я не знал, чего ждать. Линн резко и как-то отчаянно уткнулась мне носом в грудь, как котенок в пузо матери в поиске теплого молока.

– Мне страшно. – Голос ее звучал тихо.

Куртка моя была распахнута, и я почувствовал сквозь одежду, как она задышала. Мой свитер в области ее ротика намок. Стал влажным и теплым.

– Почему тебе страшно? – спросил я, поглаживая ее по волосам. Ее макушка мне едва до грудной клетки доходила.

– Страшно, что Розамунд умрет, – ответила Линн.

– Да с чего же ты взяла, что она умрет? – спросил я. – Она сильная и здоровая. Конечно же, она поправится.

– Нет, ты не понимаешь, Гэвин, – ответила Линн и посмотрела на меня.

«Нет, ты не понимаешь» звучит точно так же, как «Просто мы с папой больше не любим друг друга», или «Дело не в тебе, дело во мне», или «Твой рассказ хорош, но в газету Old Lilandton мы его взять не можем». Даже не знаю, что хуже.

– Чего я не понимаю, Линн? – спросил я.

Воронье резко и с шумом слетело с деревьев, так, будто знало что-то, чего не знали мы. Может, должно ливануть или все-таки астероид летит на землю.

– Ничего не понимаешь, Гэвин Мур. – Она скользнула рукой и уперлась в мой причиндал.

Я боялся пошевелиться. Дом с синими ставнями посматривал на нас осуждающе. Два его окна-глаза, прикрытые цветастыми шторами, несколько раз дернулись.

– Миссис Флетчер подглядывает. Ждет, когда мы уйдем, – сказал я, кивая в сторону окон.

Линн посмотрела на них и, подтянув меня к себе за шарф, жарко поцеловала. К губам ее пристали ворсинки шерсти с моего свитера. Мне хотелось отплеваться от них, но я не стал. Вдруг Линн что-то не то подумает. Пришлось проглотить.

– Все, что я делаю, – только ради тебя, малыш. И это чистая правда, что я окончательно в тебя влюбилась. – Она снова начала напевать ту песню. На пустой улице, покинутой даже вороньем. – Что я могу поделать, малыш? Кроме как быть рядом. В тебе есть то, что заставляет меня чувствовать.

– Линн, пожалуйста, только не это. Не говори со мной словами песни. Будь собой. Ладно? – взмолился я.

Она кивнула:

– Пойдем к тебе, Гэвин.

– Пойдем, – ответил я.

И мы пошли, как киношные влюбленные, сжимая ладони, плотно держась за руки. Куртку я так и не застегнул, и то влажное пятно от дыхания Линн в районе солнечного сплетения холодил ветер.

Полумрак быстро опустился на Лиландтон, и скудное освещение улиц погрузило округу в негустой туман. На тонких линиях электропередач редко и вразнобой сидели оставшиеся вороны. Провода походили на нити дорогих бус, что потеряли свои жемчуга.

Мой прадед бежал из царской России в 1917 году. И моя бабушка, его дочь, хранила опустевшие нитки жемчуга, разбирая по одной. Ее мать закладывала жемчужины в ломбард в надежде выкупить. Да так и не выкупила. Мне всегда было жаль тех бус. Руки бабушки тряслись, когда она открывала шкатулки с заговорщическим благоговением, показывая мне содержимое. Те бусы выглядели скорее как хлам, чем как украшение. Потому что ниток там осталось гораздо больше, чем бусин. Понимаете? Одни старые нитки. Но для нее те шкатулки все еще были полны жемчугов.

Мы пришли ко мне. Линн попросила сэндвич. Я пошел на кухню и с ужасом понял, что нет ни сыра, ни буженины. Взял две булочки и несколько салатных листьев.

– Кто же ест сэндвич с одним только салатным листом? – спросила Линн, улыбаясь.

– Не знаю, – пожал плечами я, – ничего другого нет.

– Ладно, давай сюда. А потом кекс с цукатами, на сладкое. Он ведь остался у нас? – добавила она.

– Тебя не будут искать дома? Уже поздно, – спросил я.

– Нет, – ответила Линн сдавленно.

– А мне казалось, все так над тобой трясутся. Тед с Томом меня чуть не кастрировали.

– Так кажется. Я делаю, что захочу. А это им для чего-то надо.

– Что?

– Делать вид, что они на что-то влияют, – с удовольствием пережевывая тост, сказала Линн.

– А отец? – спросил я осторожно.

– А отец – нет. – Она горько улыбнулась. – С тех пор как мамы не стало, он меня не видит. И Тома тоже. А Теда замечает, только когда тот провинится. Дерет его. Иногда мне кажется, что Тед специально его злит, чтобы отец обратил на него внимание.

Мы, кажется, первый раз говорили по душам. Линн лежала на спине, уставившись в потолок.

В тот день мы занимались любовью жадно, как бродяги, дорвавшиеся до теплой еды в благотворительной столовой. Меня мучило чувство досады. Я был рад, что узнавал Линн ближе, и огорчен тем, что образ девочки в цветах на белых качелях, стоявших на террасе «Хейзер Хевен», превращался в другой. В незнакомый мне Гранд-Каньон.

Эта песня надолго засела у меня в мозгах. Знаете, бывает такое, когда от мелодии днями не отделаться.

И я все думал. Я ведь не был ее первым разом. А кто тогда?

Через полторы недели скончалась Розамунд Флетчер. Все были потрясены. Школа собралась на похороны чуть ли не полным составом. Миссис Флетчер не могла стоять, и ее толстые ноги, похожие на столбы, подкашивались. Ее то и дело подхватывали под локотки пастор Барри Гедеон и мистер Потчепе. Несчастная женщина ревела и бесшумно разевала рот, словно в ней не осталось звуков.

В гробу Розамунд было не узнать. Бледная и белокурая, она очень похудела и теперь сильнее прежнего походила на Джульетту.

Прощаясь, Дэймон Уайт поцеловал Роззи в губы, и над толпой присутствующих пролетело тихое «ах».