Октябрь 2001 года
Хожу тихо, как кошка на мягких подушечках. Это привычка – быть незаметным, нешумным. И потому мне нравится бывать на природе и ступать по земле голыми ногами. Земля не выдает тех, кто идет по ней осторожно.
Сегодня я встал рано и пошел в сад. Выдернул сорняки вокруг куста шиповника. Мне было жаль их. Жаль сорняки, но тут приходится выбирать. Или сорняк, или благородное растение.
Я скидывал сорную траву в кучку позади себя, а когда оглянулся, увидел маленькие трупики осоки и пырея ползучего с безвольно раскинутыми оголенными корнями. Небо казалось сердито-серым. Но мрачным оно было только там, на самом верху, словно залитое чернилами каракатицы. Из трубы «Хейзер Хевен» валил дым и тянулся к большой чернильной туче, нависшей над холмом. Это было словно сход неба в нижний мир или, наоборот, стремлением земного мира прикоснуться к небесам.
Я размышлял о Боге. Есть он или нет. С каких пор меня стал занимать этот вопрос? С тех самых. Сколько себя помню. Столько. Солнечные зайчики, ростки, что пробиваются из чернозема, и ключ со студеной водой у северо-западной стороны, который бьет меж двух припавших друг к другу камней – как меж двух переполненных грудей кормилицы, что сочатся в избытке, бежит он из недр наружу. Дары земли. Но разве дары могут возникнуть сами по себе? Дары – это чьи-то подарки? Кто же их дарит, если не Бог.
Я посмотрел на дым из трубы еще раз и тогда понял, что он слишком черный. Он похож на угольный пар электровоза, что, пыхтя, вырывается вертикальными толчками вверх. А та чернота, что растянулась над особняком Палмеров – могуча. И дым сливается с ней и тонет в ней, настойчивый, возмущенный дым. И как бы ни старался он переплюнуть тучу, он останется только выхлопами, пустотой.
Я пошел за ним, как заговоренный. Пошел на его приглашающее тепло в дом.
На кухне Рут готовила завтрак. Я безмолвно скользнул внутрь: знал, что она не любит, когда кто-то, кроме нее, толчется рядом во время готовки.
«Твоя помощь – не мешать», – любила приговаривать она. Но мне ведь тоже надо как-то оправдывать свой хлеб и свое здесь пребывание.
Я сполоснул руки и принялся чистить картофель, который уже лежал вымытым рядом с кастрюлей, в которую Рут набрала воды.
Она оглянулась через плечо и кивнула – мол, ладно.
Мне не хватало одних только забот по саду. Что еще делать юноше в четырнадцать, когда он заложник в чужом доме и скован безденежьем?
– Мам, а когда я смогу уехать отсюда? – спросил я, снимая с картофелины бесконечно длинный очисток, стараясь нигде не прерваться и получить идеальную спираль.
Рут резко развернулась и уставилась на меня измученным взглядом.
– Опять ты это. Господи, почему это опять? – простонала она, будто даже не мне, а себе самой. – Что же это такое? Господи, дай мне сил! – И она снова развернулась к плите. Отвела взмокшие волосы со лба тыльной стороной ладони.
– Если тебе так неприятен этот вопрос, я не буду спрашивать, – ответил я и не удержал идеальную спираль, очистка сорвалась, упала на стол. – Обещаю, мам, не буду.
Я называл ее то Рут, то снова мама, наверное, потому, что оба мы жили на ее работе и все к ней обращались именно так – Рут. То Рут, то мама, то мама, то Рут.
Она опять повернулась, и выражение ее лица показалось мне кислее капусты, что она квасила в деревянных бочках впрок.
Мама смотрела пристально, так, будто хотела что-то сказать, но не могла, не решалась. Я не стал мучить ее.
– Если тебе интересно, то я хочу стать агрономом. Да, думаю, у меня выйдет отлично. Ну или монахом, чтобы только молиться, ничего не делать и жить за счет государства. – Я рассмеялся.
Рут посмотрела на меня печально. Понимаю, она винит себя в том, что я ни то ни се.
– Ты сможешь стать кем захочешь. Главное, чтобы были силы оставаться собой, – сказала она тихо и добавила: – Нарежь картофель на крупные дольки. У тебя хорошо выходит. – Рут запнулась. Развернулась и резко подошла ко мне. Обняла за голову, будто жалея. Прижала к себе крепко, даже крепче, чем следовало, и потрепала по волосам. Ухватив ладонями за виски, подняла мою голову и стала вглядываться в глаза. А потом поцеловала в лоб сухими губами. Словно покорябала. Но мне было приятно. Я очень остро ощущал, как мне не хватает материнской любви. И потому решил: ну а зачем о таком молчать? И сказал:
– Мам, мамочка, мне так тебя не хватает. Можно я почаще буду тут с тобой готовить? А, мамочка? Если ты хочешь, я никуда не уеду. Останусь с тобой.
И она разрыдалась. В голос. Я прижался к ее крупным грудям и вспомнил те валуны, меж которых пробился ключ в северо-западной стороне «Хейзер Хевен». Я подумал, что, должно быть, у нее было много молока, когда она кормила меня. Жаль, что я этого уже не помню.
– Мам, когда ты появилась в «Хейзер Хевен», как тут было, расскажи?
– О, я была совсем девчонкой. – Рут вытянула спину. – Чейзу Палмеру была нужна помощница по хозяйству, и он дал объявление. Я пришла сюда, когда малышка Линн убежала из дома. Пришлось все тут налаживать. Дом был в запустении. Тут часто менялись экономки, и сама Линн до побега старалась держать дом. Но дел было ого-го. – Она вздохнула. – Мистер Палмер недолго прожил после этого. И на мальчишек все свалилось. Они только школу окончили. Собирались в колледж, но занялись лесом.
– Получается, мне было года три. Ведь я старше Лауры на четыре, а она родилась вскоре после побега, – сказал я.
Мама посмотрела на меня, но ничего не ответила. Думаю, ей не очень нравилось вспоминать о том, что было у нее до «Хейзер Хевен». Она никогда не говорила о моем отце и вообще ничего о том, как я появился. Будто эта тема была закрытой или доставляла ей боль. Я уважал ее чувства и не расспрашивал.
К завтраку, когда мы его приготовили, на просторную кухню выползли девочки. Белокуренькая и строгая Карин села первой и деловито сложила руки перед собой. Она бросила на меня недовольный взгляд, когда увидела выходящим из кухни с Рут.
– Лаура, ты что-то рано встала, – обратилась Карин к сестре. – А я спала как убитая. Ты жаворонок, как папа, – сказала она, все еще неприязненно глядя на меня.
Рут бросила на белокуренькую беспокойный взгляд, будто девочка произнесла что-то запретное. Я хорошо знал этот ее взгляд: «предупреждающий молчать». И принцесса, кажется, тоже знала. Она осеклась. Вот умница.
– Карин, помоги Салли, – скомандовала Рут.
Кудрявенькая Салли, самая младшая, была сонной. Ее небольшие глазки потерялись в пухлых заспанных щеках. Карин придвинула кроху вместе со стулом к столу. И опять уселась на свое место.
– Лаура, ты вообще причесываешься? – спросила Карин строго, обращаясь к единственной из сестер, с кем я дружил.
Лаура была старшей и ближе всего подходила ко мне по возрасту, в то время как Карина вела себя так, будто старшая тут она.
Всезнайка уставилась на меня как-то въедливо. Я видел, она не понимает, что я делаю тут, с ними, на хозяйском завтраке. Таким, как я, не полагается за «барский стол».
И тут Рут меня удивила, отодвинула стул и сказала:
– Садись, садись. – Усадила меня за стол и потом строго глянула на белокуренькую носозадиралку. – Захария и я посидим с вами за завтраком, – сказала она, будто спрашивая, но в то же время по тону видно, что приказывая.
Вот – мама, настоящая мама. Настоящая. Я ощутил разливающееся по телу тепло. Гордость за ее поступок. И в самом деле, почему это я не могу сидеть за одним столом с хозяйскими детьми? Я всего-то на пару-тройку лет старше. И им, и мне полезно такое общение. Мы же не черные рабы на плантации, в конце концов. Просто Рут, да и мне вместе с ней повезло чуть меньше. Но сейчас времена другие, сегодняшний работяга завтра может стать суперзвездой. Отправь демку на студию, найди своего агента, выступай со стендапом или просто научись хорошо считать, общаться с народом и втюхивай молодым улыбающимся парочкам хорошенькие одноэтажные дома в зеленых пригородах. Не звезда, но все же. Человеку, который умеет работать и верит в себя, все дороги открыты. Ну или почти все. А так всегда ведь можно монахом.
Я усмехнулся своей мысли. А недовольная моим появлением за столом Карин попросила ехидно, но с деланой учтивостью:
– Захария, расскажи нам о себе.
Я растерялся:
– Что рассказать?
– Кто ты? Кем хочешь стать, когда вырастешь? – голос ее звучал ехидно, но я не обращал внимания.
Рут неприязненно посмотрела на Карин, но ничего не сказала. Я почувствовал, что краснею. Заливаюсь краской по самые уши.
– Ну, я Захария, как вы знаете. – На этой фразе Карин прыснула. – Мне четырнадцать, и я люблю копаться в саду. Мы с мамой Рут занимаемся тут, в «Хейзер Хевен», хозяйством.
– Отлично ты устроился. – Она выделяла слова грубым тоном, будто это обзывательства какие.
Лаура молчала. Не защищала меня. Мы частенько болтали в саду за прополкой сорняков и перемывали этой занозе – Карин – косточки. А тут она как воды в рот набрала. Я один отдувался.
– Не волнуйся, Карин, я уеду, как только мне стукнет шестнадцать, хочу быть или агрономом, или монахом. Я бы и раньше уехал, но мама расстраивается, когда я завожу об этом речь.
Рут обхватила голову руками и уставилась в стол.
– Лаура меня поддерживает, она никогда не была против меня, – выпалил я, ощущая переполняющее чувство несправедливости.
– Лаура тебя поддерживает? Да что с тобой? – Карин закричала на Лауру. – Рут, вы разве не согласны, что никакого Захарии не должно тут быть? Я не хочу видеть Захарию за нашим столом, в нашем саду, нигде. Не хочу слышать ничего о Захарии.
Я не понимал, чем так не угодил ей. На мои глаза набежали слезы, и все это заметили. Наверное, заметили, потому что замолчали.
Рут заговорила:
– Я понимаю, тебе тяжело, Карин. Все сейчас в новинку. Хочется, чтобы было по-старому, но по-старому не будет. Не будет, девочка. Ваших мамы и папы больше нет, и… И все переживают это по-разному, по-своему. Лауре нужно общение с Захарией, чтобы справиться, а тебе хочется, чтобы его не было. Сейчас он тут, и мы не можем его прогнать. Никак не можем, понимаешь?
Карин глянула на меня то ли с жалостью, то ли с презрением.
«Может, она на меня запала и ревнует к Лауре?», – грешным делом подумал я.
Рут продолжала:
– Захария только и хочет-то всего ничего: полоть сорняки и помогать мне готовить. Когда Захария в комнате, в ней становится светлее.
– Я боюсь Захарию. Я не хочу этого видеть, никогда не хочу! – Из глаз Карин брызнули слезы.
Она вскочила со своего места и выбежала из комнаты.
Только Салли сидела спокойно и уплетала завтрак за обе пухлые щечки.
– Лаур-ра, подвинь ко мне сахар-р, – сказала она ласковым голосочком, пытаясь выговорить раскатистое «р». Сахар стоял рядом со мной, и я машинально придвинул тот к Салли.
– Спасибо, Захар-рия, – ответила она безмятежно и посмотрела на меня как-то очень внимательно. Изучающе. – Ты ведь Захар-рия, да? Захар-рия?
Я кивнул.
– И чего это Кар-рин такая вр-редина? – пожала плечами малышка. А потом задумалась и спросила, собирая с тарелочки картофельным оладушком сметану: – А ты любишь читать книжки?
– Читать книжки? – переспросил я.
– Да, читать книжки вслух? – спросила она деловито.
– Не очень-то. Только про себя. Я плохо читаю вслух. Медленно. – Я улыбнулся, но она не улыбнулась в ответ. Насупилась. Щечки ее надулись еще сильнее.
– Жалко, что не любишь читать, какой тогда от тебя пр-рок?