Лиландтон, декабрь 2001 года

Джессика

Неделя накануне конца запомнилась сизым небом, что стояло над горизонтом. Оно упиралось в вересковое поле, которое совсем высохло и стало больше серым, чем лиловым. Стебли его сильно теряют в колорите, когда цветение растения приближается к зиме.

Я сидела на подоконнике своей комнаты и смотрела на лиландтонскую даль. Ощущение того, что все заканчивается, не отпускало меня. Оттягивало душу, как камни, которыми мы с сестрами набивали карманы у реки и тащили в дом в надежде, что родители не заметят. Но они всегда замечали. И заставляли вывернуть карманы на крыльце. И мы выворачивали. Теперь же никто не мог меня заставить ничего вывернуть. И я могла прятать любые секреты в себе самой. Могла напридумывать сколько угодно карманов и набить их чем попало.

Я сидела на подоконнике и ковыряла большим пальцем ноги оконную раму. Я знала, что, как только Труди придет мне на смену, она попытается сбежать. Я не знала, удастся ли ей это. Мне было все равно. Все лучше, чем так.

Я задумалась всего на минуту. Всего на минуту упустила внимание и выпала из сознания. Полетела со скоростью вниз, как в тот день, когда мы прыгали с вышки в воду в городском парке. Тогда я немного ударилась об воду, вошла в нее боком, и нога в том месте болела целую неделю. Теперь же я выпала из сознания так мягко, будто вошла солдатиком в теплое молоко. Мне стало хорошо, и мысли мои принялись разбегаться, и мне подумалось, почему бы не остаться там насовсем. Там никто не делает больно.

Когда я вернулась, то нашла себя совсем в другом месте. Я больше не сидела на подоконнике в своей комнате. Я стояла за кухонной дверью и слушала разговор.

– Тед, я хочу поговорить, – начал Том.

Я смотрела на них обоих сквозь щель в двери меж двух намасленных медных петель. Я задержала дыхание, чтобы не выдать себя.

– Говори, – ответил Тед, кидая в котелок, что стоял на огне, цельные картофелины, прямо в шкуре.

– Может, нам найти новую экономку? – спросил Том.

Тед развернулся и насмешливо уставился на брата.

– Ты об этом хотел поговорить? – спросил он и небрежно почесал волосы, так что они стали торчать в разные стороны. Укутанный в свитер крупной вязки, Тед сцепил руки на груди и поежился. – Ну, говори. Чего хотел?

– Ты ведь понимаешь, что дальше так нельзя? – начал Том.

Он был одет в охотничью куртку, коричневую, с большими карманами. В ней он обычно ходит на улицу и ездит в город.

– Как нельзя? – спросил Тед. – Без экономки жить и отваривать картофель в шелухе? – Он нервно засмеялся.

– И это тоже. Но я про девочек. Они должны ходить в школу. И надо прекращать… пополнять твою картинную галерею.

– Нашу, – поправил Тед.

– Хорошо, нашу, – согласился Том. – Как бы за такое искусство не сесть в тюрьму. И кто тогда позаботится о девочках?

Пар из кастрюли поднимался широким облаком и сразу таял в морозности кухни. У Рут дым никогда не таял, потому что кастрюль на газу у нее было три или четыре, и вместе они побеждали комнату. Заполняли целиком.

– Мне совсем немного осталось. Серия уже почти готова. Мы же не можем бросить все сейчас, когда осталась самая малость? – перебил Тома Тед. – Это все, о чем ты хотел поговорить?

Тед резко заходил по комнате, ежась от холода и пряча подбородок в ворот свитера.

– Не все. – Том опустил голову, уставился в пол. – Ты помнишь, как бил Лауру, лежащую на земле, ногами, когда она пыталась убежать?

Тело мое на этом вопросе заболело, и я принялась себя ощупывать. Я не помнила того, о чем Том говорил. Не помнила, что кто-то делал со мной такое. Под ребрами болело. Я приподняла подол платья и увидела синеватые кровоподтеки на ногах.

– Это была не Лаура, – отрезал Тед насмешливо. – Я бы никогда не обидел Лауру, ты же знаешь. – Он взял со стола гнилую картофелину и запустил ей в одну из кастрюль, что стояла на полу в углу.

– Господи, Тед, это ребенок, который пытался сбежать! Знаешь, я слишком долго шел на поводу у твоих идей. Ты понимаешь, что, если бы я тебя не оттащил, ты бы, не дай бог, убил ее?

– Это была «Джессика» – так Лаура называет себя, когда сводит меня с ума, – усмехнулся Тед. – Когда приходит по ночам в мою комнату и танцует странные танцы в одной сорочке. Подлавливает меня в коридорах, стоит и смотрит. И знаешь, я ведь и пальцем ее не трогал, только делал фотографии. Но Джессика пришла ко мне ночью… Сама. Я боюсь ее. Можешь ты ночевать со мной? – взмолился он, глядя на Тома.

– Не говори глупостей, Тед.

– Тогда она так и будет приходить, да-да! – Тед болезненно рассмеялся. – Вот сам останься и погляди! Она раздевается и строит из себя балерину, задирает ноги…

– Хватит! – закричал Том. – Не надо.

Все его лицо стало сплошной болью. Как у Пруденс в первую неделю после смерти котят. А потом она совсем об этом забыла. Перестала искать своих детей по углам и поводить ушами на каждый писк несмазанных дверных петель.

– Да-да, ты не хочешь этого слышать, но это все она! Это не я! – гордо заявил Тед. – Она демон в теле ребенка. – Глаза Теда показались странно-туманными. Дыма в них стало больше, чем от четырех кастрюль Рут в лучшие дни.

– Мы отдадим девочек в школу, хочешь ты того или нет, – осадил его Том.

– А если она расскажет там про мою коллекцию? – спросил Тед и подошел к Тому так близко, что тот отшагнул назад. – Ты ведь тоже есть на тех фотокарточках, братишка.

– Мы уничтожим все снимки, – ответил Том. – Только так. Так будет правильно.

– Что? – заорал Тед не своим голосом и бросил в стену вторую картофелину, что с недавних пор крутил в руках, с такой силой, что она треснула и, развалившись на две части, грохнулась на пол. Том ухватил его за плечи, а потом обнял, прижал к себе и начал гладить по волосам. А Тед заплакал.

Кухня без Рут стала неуютной. Я смотрела в щелочку и видела кучу немытой посуды. Ощущение единственного уголка спокойствия, которое было от кухни при Рут, ощущение, что это то место, где всегда тепло, где пар и аромат еды, пропало. Тед всхлипывал, а Том гладил его по голове, и бледная, покинутая экономкой кухня впервые за все время показалась мне самым грустным местом в доме. Когда что-то, что было замечательным, в один миг портится, оно всегда печальнее того, что и так никогда не радовало.

Я услышала сзади шаги и обернулась. Это была Салли. Она стояла босой на холодном полу.

– Лаур-ра, я хочу кушать, – сказала малышка.

– Тс-с-с, – приложила я палец к губам. – Пойдем, я отведу тебя в твою комнату. Мы наденем носочки, а потом я принесу тебе еды. Найду и принесу.

Салли кивнула.

– А потом ты мне почитаешь? – спросила она.

– Конечно, почитаю, – кивнула я. – А ты видела Карин?

– Она болеет, – грустно опустила глаза Салли.

– Почему ты так решила?

– Она лежит в своей кр-роватке и не встает, уже втор-рой день. И у нее текут сопли, потому что она все вр-ремя хлюпает носом. И никто мне совсем не читает. Ни ты, ни Кар-рин. Я очень злюсь. – Салли топнула ножкой.

– А ты не злись, – сказала я. – Скоро почитаем.

– Вы только обещаете! – надулась Салли.

В этот момент с кухни вышли Том и Тед. Том придерживал Теда за плечи. Выглядели они оба не очень.

– Я хочу кушать, – сказала Салли.

– Да-да, малыш. Сейчас все устроим. Дядя Тед уже поставил вариться картофель.

– Опять кар-ртофель? Я не хочу кар-ртофель! – Салли была готова разрыдаться. Рот ее растянулся в гримасе отчаяния.

– Хорошо-хорошо, иди в свою комнату, Салли. Я съезжу за едой, – сказал Том.

В ту неделю я часто отключалась. Перелистывалась с Труди, как календарь на пружинах, туда-сюда, туда-сюда. И когда я поняла, что дом пылает, это получилось как-то вдруг. Словно вставила кассету в видик и нажала «плей». Раз – а он уже горит.

«Хейзер Хевен» охватило такое высокое пламя! И оно стремительно взбиралось по балясинам и танцевало на балконе. А я стояла перед ним, на сумеречной улице, и глядела на охваченный огнем дом как завороженная, а потом услышала крик. Из окна своей комнаты на меня глядела Салли. Она колотила ручками в стекло и плакала.

Я, не раздумывая, ринулась внутрь. Взлетела по лестнице вверх так быстро, как только могла, и ворвалась в комнату сестренки. Подбежала к Салли. Та прыгнула ко мне на плечи и повисла на шее. И мне было так тяжело, но я тащила ее к выходу.

– Где Карин? – спросила я.

– Кар-рин с дядей Тедом. Дядя Тед забр-рал ее в ту комнату, когда дядя Том уехал. – Я, пыхтя, тащила сестру, а она бормотала: – И потом дядя Том вер-рнулся и колотился в ту комнату. Ты р-разве не слышала? – Мы уже почти вышли из дома. Салли закашлялась, но продолжала говорить: – Он так гр-ромко стучал. И они спор-рили.

Мы вышли на улицу, и за нами повалилась часть портика над дверью. Черт, нужно было еще вернуться за Карин.

– А потом дядя Тед все-таки впустил дядю Тома, и все утихло. А потом начался пожар-р.

Я усадила Салли на землю и уставилась на здание. Весь второй этаж пылал. Я решила обежать дом, чтобы попробовать войти с черного входа, но только свернув за угол, замерла у фасада левого крыла. В проеме горящего окна я увидела Тома. Он удерживал Теда, рвущегося наружу. Свитер Теда вспыхнул, и Том заметался и снял с себя коричневую охотничью куртку с карманами и накинул на брата. И весь дом сложился в один миг, как карточный. И я уже не видела ни Тома, ни Теда, ни тем более Карин. И я все думала, зачем он тушил на брате огонь, раз они и так были охвачены поступающим со всех сторон пламенем. И раз сам до того удерживал его внутри. И эта мысль долго не отпускала меня.

Над вересковым полем показался рассвет. «Хейзер Хевен» уже догорал, а всполохи восходящего солнца окрасили горизонт новой порцией огненно-красных оттенков. Я услышала сирену пожарной машины. Звук приближался.

Я сидела на земле рядом с Салли. Положила ее кудрявую головку себе на колени. Она спала. Как ангел. Я вспомнила о Карин и о том, как та говорила, что на самом-то деле не хочет становиться взрослой. Надо было ее переубедить, потому что мечты некоторых людей имеют свойство сбываться самым дурацким образом. Холодно не было, потому что «Хейзер Хевен» превратился в один большой костер, который грел нас.

Я не могла плакать. Могла только смотреть на угли и дым. И на белые балясины балкона, почерневшие тут и там от сажи, что сгрудились среди дымящихся развалин, как зубы поверженного дракона.

Я гладила Салли по голове: «Ты все, что у меня есть». Тяжелые шаги пожарных позади, звук воды, что с бешеным напором вырывалась из шланга, крики, топот – все слилось в один большой ком, что катался вокруг.

– В доме кто-то был? – спросил мужчина в форме с испачканным сажей лицом.

– Два моих дяди и сестра, – ответила я.

– Мне очень жаль, – сказал пожарный. – Но зато ты вытащила младшую. Ты герой. Как тебя зовут?

Я задумалась. А как и правда меня зовут? Джессика, Труди, Лаура – кажется, тогда мы были одним. Одним испуганным ребенком.

К нам с Салли подлетела женщина в полицейской форме с термоодеялом из фольги и накинула сверху, подоткнув по краям, как индейку в духовке. Мы посидели так еще какое-то время.

– Детка, вам надо вон туда, – сказала полицейская, которая вернулась к нам, сидящим в своем серебристом укрытии, показывая на машину скорой помощи.

Я решилась подняться. Хотела встать и перекинуть Салли через плечо, чтоб отнести к машине.

– Давай-ка лучше я ее возьму, – сказала женщина-полицейский. – Ты хоть и сильная девочка и герой, но все же лучше я донесу твою сестру до машины. Ты не против?

Я кивнула. Полицейская переняла у меня Салли, и тогда я заметила, как что-то выпало у сестренки из руки.

Салли открыла глаза. Она только тогда проснулась.

– Догоняй, – сказала полицейская. А я присела на корточки и посмотрела на траву, туда, куда упало что-то из ее рук. Это было мамино колечко на цепочке. Не знала, что оно все это время было у нее. Еще там был ключ и металлическая зажигалка Zippo.

Я подняла кольцо и ключ. Зажигалку быстро сунула в карман. Всю меня пронзило обжигающей болью.

Полицейская браво шагала вперед к машине, а Салли покойно лежала кудрявой головой у нее на плече и смотрела на меня. А я смотрела на нее. И вересковое поле, и холм, на котором тлел «Хейзер Хевен», и рассвет, и куча пожарных и полицейских машин – все это казалось сном. И я подумала, что тоже прикрыла бы сестру охотничьей курткой с карманами, если бы она у меня была. Но больше мне хотелось оказаться там, в горящем доме, и удерживать ее и себя внутри, чтобы нас обеих не стало. Потому что как теперь жить? И я поняла Тома, но лучше бы такого не понимать.

– Это твое? – спросил пожарник, протягивая мне музыкальную шкатулку с Глиндой на крышке. – Она совсем не пострадала, на, держи!

Я прижала вещицу к себе, открыла, и зазвучала трескучая музыка «Где-то над радугой» из «Волшебника страны Оз». И я пропела под нее, почти в такт:

– Дяди Тома больше нет. Дядя Тед теперь скелет. Том и Тед, Том и Тед. Это наш большой секрет.

– Какой-какой секрет? – переспросил могучий пожарный в каске и безразмерной куртке.

– Никакой! Нет у нас, пожарный милый, никаких секретов! – ответила я чуть хрипловатым, не своим голосом.